Лет через двести, максимум – через триста

Мир на Земле изменится несказанно:

Переведутся лётчики, машинисты,

Звёзды уйдут на небо с телеэкранов…

Зима. Что делать мне в вагоне? Я встречаю

Проводника, несущего мне чаю,

Словами: «Мы опаздываем? нет?

И не найдётся ль свеженьких газет,

Чтоб, в новостях пошарив хорошенько,

Узнать, что стало с Юлей Тимошенко,

Не взорван ли иракцами Багдад

И что в Москве – дожди иль снегопад?..»

Ой ты, Коля, ой ты, Тряпкин, гой еси!

Хорошо тебе, поэт, на небеси?

Твои книжки на «развале» продают,

Да почти что их задаром отдают.

Как тюфяк, непросвещённый наш народ

Смотрит мимо да бульварщину берёт.

А я умница какая, посмотри:

Как приду, так покупаю сразу три.

Дремлю в трамвае и в метро

Что-то срочно капают и колют,

Но не учат даже в высшей школе

И не знают главные врачи,

Всё иначе (эксклюзив ли? брак?),

И болезнь не вылечит ни клизма, 

Ни тюбаж, ни вскрытие нутра.

Жена-любовница, давай начнём сначала,

Не раздувай огонь вражды в крови.

В раскосе глаз твоих спокойно-величавых

Парит орлица вдумчивой любви.

Владеющий письменной речью,

Ты устно меня восхвалял,

Но речи – навылет, картечью,

Сбивали восторг наповал.

                 (Любовь Ладейщикова)

Странно, да! Какая водка!

Теперь, все ужасы измерив,

Решив уроки повторить,

Мы будем пить вино, Сальери,

И печку русскую топить.

Пусть вечный Карл крадёт коралл.

Снегочувство, не ты ли