 Дмитрич сидел на веранде и смотрел на дождь, который собирался в лужи во дворе. Надо будет канавку пропахать к дороге, подумал он. В свои 80 лет, он везде любил порядок. Из комнаты раздался голос жены:
- Ну, ты завтракать будешь или нет?
- А что, твои сериалы уже закончились? - спросил Дмитрич.
- Закончились, закончились. Выходи из своего укрытия, - смеясь, ответила она.
Это началось у них еще с «Рабыни Изауры», был такой мексиканский сериал. Дмитрич так усердно его комментировал, что они даже поссорились с женой по этому поводу. И с тех пор в доме действовало негласное соглашение: утром жена смотрит свои сериалы, а вечером Дмитрич - передачи, которые нравились ему.
Сразу после войны, демобилизовавшись, юные супруги Соболевы приехали в Калининград. Восстанавливали разрушенный город, потом работали в стройтресте, да так и осели здесь навсегда. Сколько им не предлагали переселиться в новый дом, который трест построил для ветеранов, они так и не захотели оставить этот старенький домик на окраине города. Так много было связано с ним в их жизни. Здесь прошла вся их молодость, родился сын Митя. Отсюда к нему и ходить близко – кладбище, совсем рядом с домом.
Митька – сын. Как он мечтал о сыне. Когда Ефросинья родила, вся бригада гуляла у них неделю. Но на работу ходили исправно. Бригадиром он был строгим, за что и ценило начальство. Фронтовая косточка - говорили о нем товарищи. Да солдатом он был хорошим. И наград у него много - медаль «За отвагу», орден «Красной звезды», медаль «За победу над Германией». У Ефросиньи – медалей не меньше, чем у мужа. Тоже воевала. А кому теперь эти ордена нужны. Вот сосед пьянчушка свои продал на рынке, да еще и хвастать стал мол, не мало ему отстегнул покупатель. Дмитрич за это палкой его отходил. Так тот в милицию нажаловался. Участковый пришел хотел протокол составить, а как узнал в чем дело, махнул рукой и ушел.
Митька – сын. Привезли с Афгана цинковый гроб, даже не открыли, чтоб попрощаться.
- Ты где? Опять витаешь в облаках. Посмотри в окно, вон к Никитиным опять их немцы пожаловали.
- А тебе, что Фрося завидно, что ли? Они к себе на Родину приезжают. Ты к себе на Смоленщину вон в прошлом году ездила?
- Ездила! Так у меня там могилка отца и матери, брата Коли. Должна я была перед смертью попрощаться с ними или нет?
- Эх, Фрося! А они к своим могилкам едут. А мы эти могилки сровняли. Парк сделали, дети гуляют и не знают, что на костях аттракционы эти. Вон на Гагарина ресторан поставили у автобазы, а там говорят, тоже кладбище было. Не по-людски как-то.
- Ну и иди целуйся с ними, жалостливый ты мой. Или забыл, кто тебе обе ноги прострелил.
Дмитрич резко вскочил из-за стола, кружка с чаем опрокинулась ему на брюки:
- Не смей! Не смей мне указывать. Я на фронте труса не праздновал. Война была.
Он закашлялся, замахал руками, хлопнул дверью и выскочил на двор.
Фрося села на стул, опустила руки на колени:
- Господи, опять поругались, и за что спрашивается, из-за немцев.
- Эх Митя, сынок, нет тебя с нами. Вот и ругаемся с отцом твоим по-пустому. Был бы ты живой, все по-другому было.
Она встала и открыла дверь в комнату сына. Митя смотрел на нее с фотографии, улыбаясь, военная форма сидела на нем ладно. Мать вспомнила, какой он был счастливый, когда ему досрочно присвоили звание капитана. А через месяц отправили в Афганистан.
Детские крики и визг прервали ее воспоминания. Она подошла к окну. По лужам, которые разлил на дороге утренний дождик, носились соседские внуки. «Господи, ведь и у нас такие могли быть», - подумала Ефросинья.
Она вышла во двор. Дмитрич сгонял воду из луж через прокопанную канаву на улицу.
- Ну не злись, слышишь,- обратилась к нему жена.
- А я не злюсь на тебя Фрося, - он поднял голову – «Ты видишь, что сорванцы творят, ну чертенята влетит им сегодня от бабки».
Фрося присела на порог:
- А я бы их не ругала никогда.
- И я тоже, - ответил он.
Опустив со вздохом голову, незаметно смахнув набежавшие слезы и чувствуя, что жена сейчас заплачет, грубовато чтоб как-то отвлечь ее сказал:
- Ну, чего ты тут расселась, осень ведь. Заболеть хочешь? И добавил мягче – Иди Фросюшка в дом, не рви сердце.
Всю ночь шел дождь. Однако утром выглянуло осеннее солнышко. Оно заиграло блестящими зайчиками в лужах и окнах домов.
Старики еще с вечера решили сходить на кладбище. Фрося вышла в сад. Она аккуратно срезала десять красных астр. Капельки дождя переливались в ярких бутонах цветов.
- Господи как слезинки, - сказала она: – Яблок сколько нападало. И куда их девать теперь?
Выбрав два самых крупных, не удержалась, и присела на скамейку под яблоней. Митина антоновка. Солдатикам своим любил носить в часть.
Фрося, ты где, мы идем или нет, - услышала она голос мужа.
Вот, неугомонный, - с нежностью подумала она о нем.
На кладбище стояла особенная тишина, иногда нарушаемая чириканьем птиц или звуком проезжающих автомашин. Заботливо вырвав траву, которая пробилась среди могильных плит и разложив астры, они долго еще сидели молча прижавшись друг к другу на скамеечке и смотрели на обелиск, мысленно разговаривая с сыном, каждый о своем.
Подходя к дому, они увидели белый мерседес и людей, стоящих у ворот. Навстречу на велосипеде ехал местный пьянчушка Семен.
- Теть Фрося, а к вам немцы приехали, с вас причитается, - заискивающе объявил он им.
- Ну вот, дождался гостей, старый черт, иди встречай, - с какой-то обидой вырвалось у Ефросиньи.
- Какие гости, ты что, тут разобраться надо, - Дмитрич растерялся.
Не зная, что делать дальше они остановились. Но навстречу им уже спешил высокий молодой человек в светлом плаще.
- Здравствуйте! - он пожал руку Дмитричу и попытался поцеловать руку его жене. Она испуганно отдернула ее.
К Дмитричу вернулось его спокойствие.
- Слушаю вас молодой человек, - начал он. Но тот бесцеремонно перебил его.
- Уважаемая семья Соболевых, я представитель туристической фирмы «Европа», которая осуществляет туры граждан Германии в Калининградскую область. У вас сегодня счастливый день, вы можете, наконец, встретиться с четой Мюллер, хозяевами этого дома, которые проживали здесь до…, - и тут он сбился. Чувствовалось, что он не может подобрать выражение, которое устроило бы обе стороны.
- Вы хотите сказать, до нашей Победы над фашизмом, - перешла в наступление Фрося.
- Ну, как вам сказать, что-то в этом роде, - промямлил турагент.
- Вроде говоришь, «гавнюк» ты после этих слов. Да за это «вроде» 20 миллионов полегло, - Дмитрич размахнулся палкой, но Фрося схватила его за руку и зашептала:
- Угомонись, люди вокруг.
И, правда, из-за заборов выглядывали лица соседей. Перед калиткой, смешно взявшись за руки, стояли два старых человека. Видно было, что они растеряны. И это вернуло самообладание Дмитричу.
- Здравствуйте господа хорошие, или как там мне не изменяет память, «Гутен таг», - он открыл калитку и жестом пригласил пройти во двор.
Первой вошла старушка, следом за ней не смело, оглянувшись на Дмитрича, вошел старик. Они остановились посреди двора.
Ну что вы стоите, проходите в дом, - натянутым голосом произнес Дмитрич и захлопнул калитку перед носом турагента: - Без тебя мил человек обойдемся.
Старик что-то коротко сказал по-немецки, турагент развел руками и отступил к машине.
- Что ты, дурья башка, наделал, как будешь с ними говорить без переводчика, - толкнула в бок мужа Фрося.
- Мы с Мартой знаем немного русский язык. Я есть Генрих, - тихим голосом произнес немец.
- Ну, если так, то мы значит Женя и Фрося, стало быть.
Немец, улыбаясь, протянул руку и Дмитрич, секунду поколебавшись, протянул свою. Они обменялись крепким рукопожатием.
- Проходите в дом, а то тут вся улица сбежалась на смотрины. Я чай поставлю, там и поговорим, - и Фрося, открыв дверь, первая шагнула через порог.
- Мы можем посмотреть дом? - как бы извиняясь, произнес Генрих.
- Пожалуйста, смотрите только не обессутте у нас не прибрано, - начала Фрося.
- Цыть, не мельтеши. Не музей. Пускай смотрят, как есть, - остановил ее окриком Дмитрич.
Молчавшая до этого времени, Марта, осторожно будто боясь, что-то раздавить на полу, маленькими шажками подошла к кафельной печке, которая занимала большую часть комнаты и прижавшись к ней, вдруг тонким голосом заплакала. Генрих быстро подошел к ней, обнял и стал что-то шептать на ухо, потом повернулся и извиняющимся голосом сказал:
- Прошу извинить, пожалуйста, май фрау, она немножко вспомнила себя в нашем доме.
Дмитрич понимая, что надо как-то разрядить эту обстановку вдруг сказал:
- Вы тут, значит, давайте сами проходите, а мы с Фросюшкой в сад за яблоками сходим, жуть, сколько за ночь нападало.
Генрих не ожидал встретить в своем доме, таких как он с Мартой стариков. По возрасту, они были одногодки. Значит, война в их жизни сыграла немалую роль. Что они думают, как поведут себя? Нет, он постарается объяснить этим старикам, что им ничего не надо, они с Мартой просто хотят посмотреть свой дом, в котором были когда-то счастливы…
От этих тягостных размышлений его оторвал голос жены: «Генрих пойдем в комнату Вилли».
Они подошли к двери в детскую и Марта осторожно открыв ее, вскрикнула:
- Майн гот, Генрих, это их сын, он русский офицер, - но увидев траурную ленточку на портрете, вопросительно повернулась к мужу.
- Марта их сын погиб.
Набрав полную корзину яблок, Дмитрич и Фрося вошли в дом. Стояла тишина
- Дмитрич, они что уехали, - спросила Фрося.
Дверь в комнату Мити была открыта. На кровати их сына, крепко обнявшись, плакали два пожилых человека. Фрося захлюпала носом за спиной Дмитрича. Старики встрепенулись и виновато, как провинившиеся дети, стесняясь, что их застали за чем-то неожиданным, встали. От растерянности оба мешая немецкие и русские слова, стали извиняться:
- То есть комната наш сын, Вилли. Извините нас, это нервы. Наш мальчик погиб, ему было три года. Налет британской авиации.
Дмитрич начал что-то искать в карманах, потом обратился к Генриху:
- Пойдем, как там тебя, Генрих, покурим. Женщины они тут сами поговорят.
Они вышли во двор, Генрих виновато развел руками:
- Я не курю, сердце.
- А я вот, с тех самых пор и курю.
Дмитрич достал пачку «Беломорканала» и закурил. Неожиданно Генрих взял из рук Дмитрича пачку, ловким щелчком выбил папироску, размял ее между пальцев, сделал «козью ножку» и, прикурив, жадно затянулся.
- Вот те раз, а говорил, не куришь, - усмехнувшись, произнес Дмитрич.
- С тех самых пор, я не курил «Беломор». Сибирь-матушка, русский мороз-дядюшка, медведь батюшка, топор брат родной, - вдруг без акцента на распев произнес Генрих.
- Значит, бывал у нас, коль так шпрехаешь по-нашему. А где если не секрет? Может пути-дорожки наши пересекались, - запыхтел папиросой Дмитрич
- Ленинград - Сибирь
- Хорошие университеты прошел, а я вот южнее был. Первый Украинский. Закончил в Будапеште, там меня и зацепило.
Дальше курили молча. Каждый из них думал о своем. И недоверие друг к другу постепенно уходило вместе с дымом папирос. Из дома Фрося позвала пить чай.
Разговор за столом явно не клеился, и гости начали собираться.
Растерянные от этой неожиданной встречи, оказавшиеся в этот вечер по воле судьбы вместе в этом небольшом стареньком домике на бывшей окраине Кенигсберга, а теперь в центре, обступившего дом микрорайона Калининграда, стояли они друг перед другом бывшие когда-то враги, а теперь просто пожилые люди.
Жизни их перемолол «Молох» войны. Не смогли они прожить так, как хотелось - радостно и счастливо, без боли и утраты.
И вот, подчиняясь какой-то внутренней силе, которая позволяет людям понимать друг друга без слов, они вдруг прямо на пороге крепко обнялись.
Дом примерил в этот вечер своих хозяев, он старался согреть их одинаково. Дом, как человек имеет душу. Это - место, откуда берет начало река жизни. И, как далеко не уплываем мы по ней, все равно возвращаемся назад. Это единственная река в мире, которой нет ни на одной географической карте…
| 
