Маленькая Ева сидит у оконца, по-стариковски подперев голову ладонью, тоскливо озирает пустынную деревенскую улицу. Вдоль унылых заборов сухой августовский ветер гонит невесомую пыль, она летит к самому лесу и застревает где-то среди густой листвы. Но Ева не видит конца этой выжженной солнцем дали, она только слегка отодвинула занавеску, чтобы хоть краем глаза наблюдать в щелочку белый свет. «Сиди смирно, стереги дом», — уходя, наказала ей мама, заперла дверь на задвижку, а толстый металлический ключ с хвостиком на конце спрятала над крыльцом под крышу. Раньше на задвижку запирались только на ночь. Но тогда еще папа не уходил на фронт и чужие страшные люди не бродили по деревне...........

Вся надежда была на старшего сына: рослый, красивый, в столице учился – на физика. Мог бы и зацепиться за столичную жизнь, хоть как-то, пусть даже через женитьбу. За него любая пошла бы – и генеральская дочь, и профессорская. А он взял деревенщину, из ближайшего поселка. Не иначе – зельем его опоила: ишь, глазищи зеленые, как у ведьмы..........

Осень. Листья. Бабье лето... Сверху пригревает, под ногами шуршит, паутинки щекочут ноздри. Идем с Димкой по парку, гуляем, друг дружку не дергаем. Димке пять лет, а мне тридцать. Но сейчас это неважно, сейчас мы одинаково дети и одинаково счастливы. Димка пнет ногой кучку золота – и я пну. Димка помчится за бабочкой – и я помчусь. Оба не догоним, и оба смеемся. У бабочки век короткий, пусть порхает..........

Я четко сознаю, что сейчас ночь. И вообще – сознаю, что все реально. Вот я выхожу из спальни в большую комнату. На мне домашний халат и тапочки. В комнате светло, но меня это не удивляет. За окном ночь – а моя комната наполнена утренним светом, немного размытым, но уже набирающим силу. Хочется пить. На столике у окна – пустое блюдце. Обычно я ставлю на него стакан воды, чтобы, если понадобится, не шлепать на кухню. Сейчас его нет – наверно, забыла с вечера позаботиться. Блюдце стоит, а стакана нет. Прежде я ничего не делала наполовину. «Стареешь, мать», – мысленно подтруниваю над собой. То, что уже неизбежно, я стараюсь воспринимать без нытья: «не чернить черное» – так я это называю. Надо пройти на кухню. Но...........

Ежедневно с двух до пяти пополудни длился у них «мирный час». Такой порядок установила Зося в самом начале их совместного проживания. Юста приняла это как игру и легко согласилась. Никто ж не узнает, что две старухи сознательно впадают в детство, спасаясь от унылого одиночества. Юста даже себе не хотела признаться, что эта спесивая «пани Зося» каким-то непостижимым образом подавляет ее некогда напористо-общительный нрав. Достаточно одного взгляда, ухмылки или короткого «гм-гм...» — и Юста сквозь поток своих слов уже ощущает поражение.

«Мирный час» их сближал, можно сказать роднил, не тем чувством родства, которое должно бы у них присутствовать как у сватьев, а глубже, душевней, но и короче, постепенно тая, как пар над остывающим супом. Зосиным супом...

Я хотела служить тебе – только тебе, моему мальчику с седой головой, длинной, немного нескладной фигурой и уж совсем по-мальчишечьи тонким станом. Твои губы, тугие и в то же время такие нежные, были всегда готовы и к улыбке, и к поцелую. Мы поздно сошлись и недолго любили друг друга. Но любили мы так, что вскоре смогли б наверстать все упущенные по воле судьбы годы. Было что-то тревожное, неестественное – несовременное – в силе нашей любви, а что – мы не понимали. И от этой силы, и от  непонимания тревожились еще больше, боясь, что и правда – счастье долгим не бывает. Может, нам следовало пожениться? Ты настаивал. А я представляла себе, как чужая усталая женщина фальшиво приподнятым тоном будет учить нас жить, косо поглядывая: на меня – с осуждением, на тебя – с жалостью. Или наоборот. У нее наверняка существует своя оценка для таких пар, как мы. Ты настаивал – хотел оградить меня от кривотолков далеко наперед, а я поначалу не заглядывала дальше помещения загса.

В конце концов, мы однажды просто зашли в церковь.

В церковь нельзя «заходить», туда надо стремиться душой, нести веру и покаяние – изо дня в день, изо дня в день. А мы с тобой верили только друг другу и не видели повода каяться. Жизнь у нас едва начиналась, все прежнее было зачеркнуто и забыто, а новых грехов мы еще не совершили. Нам хотелось лишь возблагодарить Бога – кого же еще? – за то, что не позволил нам разминуться. Остальное в наших руках. Я буду служить только тебе, всегда – тебе. Буду улыбкой и поцелуем встречать тебя по вечерам в нашей прихожей, кормить ужином, потакать игривым капризам, радоваться и огорчаться событиям твоего рабочего дня. Я буду следить, чтобы ты не простудился и не заболел, а если такое случится – врасту в тебя всем своим хрупким телом и вытяну болезнь на себя. Мне ничего не будет, болезнь тут же сгорит в пламени моей любви...