Свезло в этом году. Определённо свезло - удалось урвать отпуск в конце апреля. Никогда ещё у Михаила Денисовича не было такого шикарного отпуска. Все заняты: дети, невестки, друзья, кого ещё не отправили в бессрочные отпуска по возрасту, работают, родные бабульки, так они с Танюшкой зовут её маму и тётю из Киева, ещё не приехали, им, как и внукам, рано ещё выезжать на природу – холодно. Да и Танюшке самой тоже холодно. Дача свободна! Что ещё нужно человеку для счастья? Разве что корзина с продуктами, да небольшой телевизор с новостями, чтоб того – не одичать совсем. Комаров ещё нет, мух тоже мало, только птички-невелички, из которых главные соловьи. Эти «пьяные» по весне создания поют в это время практически круглосуточно.
Целую неделю блаженствовал Михаил Денисович на своей «фазенде» в одиночестве. «Вылизал» участок, как никогда: кусты смородины и своего любимого крыжовника омолодил по всем правилам - вырезал старых веток до половины, деревья тоже заметно поредели от беспощадного садового секатора и ножовки, прошлогодние однолетники все убрал, старые стебли тщательно «выграбил» из просыпающегося разнотравья газона. Любо-дорого посмотреть. И «главком» одобрил – жена его не забросила. В воскресенье после обеда, когда солнышко пригревает почти по-летнему, навестила мужа, обиходила, пополнила заветную корзину, одобрила, и домой. Короче всё хорошо складывалось, кроме того, что плохо. Ну и не сказать, что прямо плохо, а плоховатенько только. Выявилась одна неприятная штучка - мусору набралась кучища в человеческий рост - всё то, что сгребалось, обрезалось, выламывалось. Было оно сухим, легко воспламеняющимся материалом, чиркнул спичкой и сгорит как порох. Никаких проблем, но…
Облюбовала эту кучу маленькая ящерка.
Михаил Денисович, выбрав удобный ветерок, чтобы дым тянуло в сторону леса, и никого не беспокоило, собрался было чиркнуть, тут-то ящерка и обнаружила себя. Она расположилась на небольшой площадке из сухой прошлогодней травы с южной стороны кучи. Площадка была настоящей крепостью - на высоте около метра от земли, окантована «шипастыми» веточками шиповника, роз и крыжовника. Пригревало солнышко, и ящерка чувствовала себя там весьма комфортно. Дама, а Михаил Денисович сразу решил, что перед ним дама, нисколько не испугалась человека. Михаил Денисович осторожно приблизил к ней сантиметров на тридцать своё мохнатое, очкастое лицо и внимательно рассмотрел. Похоже, что и его тоже изучали, по крайней мере, тёмные бусинки глаз меняли своё положение. Существо было прелестное: на зеленоватом фоне верхней стороны тела, прямо от глазёнок, в два ряда шли прерывистые тёмные полоски, которые резко, нелогично как-то, обрывались сразу после сужения, хвост вообще был чужой – светло зелёный, гладенький, не интересный, такой и отдать не жалко в случае чего. Когда наблюдатель совсем уж обнаглел, чуть ли не достал носом до ближайших охранных колючек, ящерка попробовала воздух своим «страшным» змеиным язычком и скрылась, кокетливо задвигав «бёдрами».
Ну, как тут запалишь?
На следующий день эта зараза уже сидела на своём месте, вроде поджидала Михаила Денисовича. Опять дала себя рассмотреть хорошенько и опять спряталась в недрах кучи при нарушении критического приближения.
И что делать?
Сначала Михаил Денисович решил изловить нахалку, отнести часть кучи к лесу и пристроить как-то облюбованную ящеркой площадку, авось там ей будет не хуже, и тогда он спокойно сожжёт мусор. Но поймать её было бы делом не простым, хотя и можно попробовать кое-как, используя сачок для ловли бабочек, оставленный в прошлом году внуком на чердаке. Но что-то подозрительно пухлое брюшко было у ящерки, неспроста это… Тут же представилось как малые «детушки» корчатся в адовых струях огня…
«Нет. Пусть уж стоит себе эта куча - незаконно захваченная ящеркой квартира. Уйдёт рано или поздно», - решил Михаил Денисович.
К вечеру притащился Алексеич и сразу к куче:
- Денисович, чё ты мусор свой не сожжёшь? Такую гору навалякал. Это уже опасно, давай подпалим пока ветерок подходящий. – И, не дождавшись ответа, полез в карман за спичками.
- Да где там подходящий? Смотри, как крутит - и на твой участок достанет, и Валеру задымит. Не надо сегодня, - не признаваясь в сентиментальности, попытался отвертеться хозяин.
Не тут-то было… Это надо знать Алексеевича. Он дотошный, ему мозги так просто не «запудришь». Борис Алексеевич - один из немногих давних друзей-соратников Михаила Денисовича. С ним, как говорится, пуд соли точно был съеден, да и не просто соли, а морской – они много рейсов ходили вместе в море и знали друг друга очень хорошо. А сейчас Алексеевич пенсионер его шесть соток, в том же обществе – рядышком. Пришлось признаться. Ой… Лучше бы не делал этого.
- Ну, ты лицемер всё-таки, какой ты лицемер, - не выбирая выражений, понёс сосед, - тебе ящерицу жалко, холодное пресмыкающееся жалко?
- Жалко.
- А на охоте тебе животных мочить не жалко?
Это был их давний спор. Боря всегда был противником охоты. Он просто не переносил её. «Убийство из корыстных побуждений», - так он уже давно обозначил занятие, которое его друг и коллега страстно любил.
- Сел на любимого конька – теперь не остановишь. Не жалко. – Вяло отбрыкивался Михаил Денисович.
- Глазки-бусинки, говоришь, а прекрасные глаза газели, которую ты лично застрелил, помнишь. Сволочь. Убийца. – Алексеевича понесло.
- Слушай, прекрати. Косули, кабаны, олени – это дичь, они большие и люди на них всегда охотились из-за мяса. Ящерка маленькая. Я её есть не собираюсь, к тому же похоже она беременна.
- Идиот! Беременна… И это говорит почти эколог, человек с учёной степенью… Тупица. Ящерицы откладывают яйца.
- Хватит. Или замолкай и мы идём выпьем по рюмочке чая, или катись отсюда со своими спичками, – попытался не обидится Михаил Денисович.
- Не купишь меня своей рюмочкой. Всё равно ты лицемер. Ящерка маленькая, говоришь, а кроты что большие что ли? Есть их ты тоже не собираешься, а убиваешь, без жалости. Ведь убиваешь? - Продолжал скандалить Борис.
- Я убиваю? Да я ни разу ни одного не достал, - искренне обиделся Михаил Денисович. – Это ты, наверное, убиваешь.
- Я тоже не достал, - понемногу успокаиваясь, признался Алексеевич.
- А потом под землёй и не видно, какой он там большой или маленький и какие у него глазки…
- Ха…ха…ха, - раскатился Боря, - ну ты и вправду тупой, у крота глазки, жалостливый ты наш, кроты слепые…
- Да знаю я, что слепые, это я так для образности: под землёй не жалко, - заоправдывался Михаил Денисович.
- Жалко. Не жалко. Что ты заладил… Мне ни твою ящерку противную не жалко, ни кротов тем более не жалко, они сволочи мне весь огород изрыли, а я, между прочим, выращиваю лучок и картофанчик для пропитания. Это ты пока зарплату получаешь можешь себе позволить ёлочки, цветочки на даче выращивать, а мне на одну пенсию не до красот, - опять начал заводиться Алексеевич.
- Всё остынь, давай уже пошли в дом, расскажу тебе историю про кротов наших и немецких, и по рюмочке, - искушал старого ворчуна Михаил Денисович.
- Пошли, - сдался Боря, - по одной.
Только настрогали колбаски и налили по рюмочке, как закашлял у двери Серёга - сосед с опушки. Друзья и не удивились, Серёга имел экстрасенсорные способности – он всегда появлялся при первых бульках.
- Слышь, Лексеич, не помешаю? – Не обращая никакого внимания на хозяина домика, обратился Серёга.
Михаил Денисович не обиделся - достал третью ёмкость. Сергей Сигизмундович был тоже человек флотский и имел очень чёткие, но своеобразные понятия о субординации. Боря выходил свою морскую пенсию в должности старшего механика, а Михаил Денисович хоть и тоже какой-то начальничек, но для Серёги он «очкарик» не более. Дело в том, что Серёга всю жизнь проходил мотористом и для него старший механик это величина и авторитет непререкаемый.
- Ладно, падай, куда от тебя денешься, - буркнул Боря, - но только рот закрой, кушай и слушай, что старшие говорят.
Для читателей не связанных с флотом надо пояснить, что среди механиков и мотористов, часто попадаются люди с такой бедой, как у Серёги. Даже как будто диагноз такой есть – логорея, что означает недержание речи. Четыре часа он вынужден был молчать, особенно на малых и средних траулерах, где моторист один несёт вахту. Вылезет из машины такой бедолага, и ни есть, ни пить, ни помыться не может пока не выговорится, поймает кого-нибудь в коридоре, прижмёт к переборке и понеслась… Про эту Серёгину слабость знали все дачники их общества «Мечтатель», а возможно и дачники других обществ. Зато Серёга мог говорить на любую заданную тему, в пределах своего кругозора, разумеется.
- Ну, ты садист, Алексеевич. Пусть он нам что-нибудь для затравки про кротов расскажет, а то смотри - сердце у него остановится, и виноват в этом будешь ты, - заступился за Серегу Михаил Денисович, давай Сигизмундович.
Чтобы, не дай Бог, не передумали, Серёга немедленно включился:
- Так. Кроты. Борис Алексеевич у вас, я сейчас проходил мимо, видел нарыли свежья.
Боря выругался.
- Есть новое верное средство, как раз когда свежие кротовины. До чего же ловко дачники выдумали, я сам бы не допёр никогда, точно. Берёшь деревяшку, ну такую с палец, сучок в общем, и натыкиваешь в неё по кругу лезвия безопасные, можно пользованные уже, они всё равно острые – годятся. Ну, до чего здорово выдумали, вот есть же народные умельцы – мастера, умницы какие! Сучок этот с лезвиями зарывается, аккуратненько так, в кротовый ход, ну, для верности можно несколько штук прикопать. Крот начинает ход свой прочищать, гребёт лапами, да и обрезает их начисто.
«Начисто. Начисто. Начисто…»
Михаил Денисович представил себе крота, того весёлого кротика из чехословацкого мультика, который то пугался, то плакал, то смеялся, выделывая разные штучки с зонтиком… И потом его же, но уже, вроде Венеры Милосской - без ручек…
А Серега с интонацией Михаила Задорнова уже рассказывал о втором верном способе:
- Ну, наш народ умный, ну, инженеры прямо все. Смотри ещё что выделывают. Китайцы завезли на праздники всякой дряни, салюты делать, и есть там у них звуковые такие штучки. Так вот, тоже для свежих кротовин, Лексеич, хорошо годится это средство. Суют в норы их значит и там как… шандарахнет… А крот он же слепой вроде, а тут и глохнет ещё, уши не выдерживают - лопаются, и кранты ему.
«Кранты. Кранты. Кранты…»
Теперь рядом с маленьким безруким кротиком на мультяшном вулканчике земли появился и второй в тёмных очках и с белой тростью, его ушки были крест накрест заклеены. Кротик громко рыдал, пытаясь жестикулировать по глухонемому…
Боря опять выругался и попросил:
- Всё. Хватит. Заткнись, по-хорошему!
- А что так? Борис Алексеевич, ты же хотел от кротов избавиться? Вот тебе отличная рекомендация. У меня, кстати, завалялась пачка лезвий. Принести? Новая «неодёванная» пачка, ручки и ножки у кротиков будет резать только так…
Но тут, Серёга, который не захотел заткнуться по-хорошему, воспользовавшись паузой, продолжил:
- А ещё газом травят, это уже не так ново, но тоже здорово. Нужно только баллончик вставить в подходящем месте и чтобы другие дыры были заделаны. Это, Лексеич, я тебе помогу.
К инвалидной компании кротиков присоединился третий: в противогазе и почему-то на костылях, как обычно показывают итальянцев – первых жертв газовых атак Первой Мировой…
Загорелая Борина рожа стала тёмно малиновой.
- Я тебя сейчас зарежу, гнида маслопупая! Вон отсюда! – И он потянулся к солидному колбасному ножику.
Серёга ничего не понял, но беспрекословно ретировался. Его обиженная спина быстро растаяла в надвигавшемся вечере. Борис Алексеевич тоже заёрзал и к двери.
- Боря, лезвия забыл, - не мог уже остановиться Михаил Денисович.
На следующее утро, как только пригрело солнышко, ящерка уже сидела на своём «насесте». Михаила Денисовича она приветствовала помахиванием языка и полкачиванием своих «бусинок». Борис Алексеевич притащился только далеко после обеда. Он не стал ждать нового нападения, не глядя в глаза, признал:
- Да. Жалко кротов. Хоть они сволочи меня урожая лишают, но так, конечно, нельзя. А твою подопечную не жалко.
Сели опять за «чаёк». Друзья мусолили эту несчастную поллитровку уже неделю. Серёга, на сей раз, не появился.
- Да. Годы. – Попенял кому-то Борис Алексеевич. – Представляешь, двадцать лет назад разве у нас водочка прокисала бы вот так. Да. Годы. Слушай, а что ты там мне про русских и немецких кротов хотел рассказать?
- А, - откликнулся Михаил Денисович, - это не имеет такого практического значения, как Серёгины рекомендации, но интересно, хотя бы потому, что рассказал мне эту историю Василий Яковлевич Доброво. Помнишь Доброво?
- Как я могу не помнить Василия Яковлевича, это мой любимый капитан и человек настоящий. Он меня не только работать, но и жить учил, я с ним от четвёртого механика...
- Да знаю я, знаю. Потому и решил тебе рассказать, раз ты то его ученик. А дело было так. Василий Яковлевич, как фронтовик, орденоносец, и не только по военным делам, но и по рыбным, промысловым, ты знаешь, наград кучу имел, был включён в состав делегации на встречу ветеранов, которая состоялась в Германии, где-то на Эльбе. Это было, кажется, в 95-м, ну да, к пятидесятилетию окончания войны. Бывшие противники общались сначала, как положено в залах – в торжественной обстановке, а потом уж келейно. Тут уж без языка сложновато всем стало. «Хенде хох, Гитлер капут», - да ещё всплыло в памяти трофейное «ур», - для не фронтовиков переведу на русский – «часы». Его собеседники Вольфганг и Ульрих знали русских слов не на много больше. Профессиональных переводчиков на всех не хватало, и, поэтому помогал им общаться поляк Вацлав Ковалевский, тоже фронтовик, правда, так и не разобрались на чьей стороне он воевал. Русским пан Вацлав, говорил, что - за русских, а немцам, что - за немцев, но что абсолютно точно, это то, что сидел после войны лет десять в наших лагерях. Последнее, естественно, не исключало ни одной из его версий. Приняв по сто граммов фронтовых, общались старики уже совсем свободно. Наконец спели: «Расцветали яблоки и груши…». И очень скоро разговор пошёл о дачных участках: обсудили достоинства и недостатки разных сортов яблок и груш, огурцов и помидоров и крыжовника со смородиной. Перешли к теме садовых вредителей, и тут Василий Яковлевич посетовал, что никак ему не справиться с кротами противными – губят половину урожая. Как там перевёл это пан Вацлав? Неизвестно. Только немцы оживились очень и заявили, что для них кроты тоже большая и очень серьёзная проблема. Василий Яковлевич, по доброте душевной, тут же предложил пару способов борьбы с вредителями: закапывать им в норы тухлые рыбьи головы или заливать холодной колодезной водой (тебе, Боря, попутно скажу, что последний способ совершенно не эффективен). Немцы тоже предложили свою методику. Но Василий Яковлевич ничего не понял, то ли Вацлав напутал с переводом, то ли действительно так сложно они с кротами борются. Тогда Ульрих, как и положено дотошному немцу, притащил кусок плотного полуватмана и фломастеры и быстро набросал схему, на которой Вацлав нацарапал почти по-русски: большая дорога, откос, трубы, пути, мёртвые, живые, и наставил кучу цветных стрелок и крестиков. Ты ещё не понял, Боря? Капитан Доброво тоже не сразу понял. Это было… Как ты думаешь что это было?
- Крематорий, - предположил Алексеевич.
- Нет, Боря, ведь для крематория или там, другого фашистского изобретения – душегубки, надо было бы сначала наловить очень много кротов, все способы, о которых нам вчера Серега рассказал не справились бы…
- Ну, не тяни.
- Ни тебе, ни мне, ни за что не угадать, что это было. Потому, Боря, что наши нищие отцы - русские воины победители в борьбе с кротами решали свои задачи. Им нужно было прокормиться как-то с шести соток, пожалованных государством, а проигравшие войну немцы ещё в конце ХХ века занимались куда более серьёзными вещами – экологией они, уважаемый Борис Алексеевич, занимались, сохранением видового разнообразия на нашей Земле. Проблема кротов, обозначенная капитаном Доброво, для них, для «нецивилизованных» немцев, которые, как нам послевоенным детям рассказывали, за столом во время еды «воздухи испускают», состояла в том, чтобы спасти кротов, чтобы они спокойно расселялись, а не выползали на шоссе и там гибли под колёсами автомобилей. То есть, задачи мы решали противоположные: они – «не убий», а мы как раз «убий». А ты говоришь «Крематорий». Когда Василий Яковлевич понял, что перед ним схема, предназначенная для того чтобы животным переползти через смертельно опасную для них дорогу по специально проложенным для них направляющим, да по трубам под шоссе, ему стало нехорошо: и горько, и стыдно, и гадко. Немцы решили, что выпил старик лишнего…
В тот вечер друзья не ссорились, допили заветную бутылочку, и Боря на прощанье согласился:
- Ладно, Денисович, пусть её, ящерку твою тоже жалко… |
