| В палате, куда отставного полковника Полозова привела дочка, находилось четыре кровати. Три из них были аккуратно застелены, а на одной, поверх одеяла, в синей больничной пижаме и такого же цвета брюках лежал молодой парень с повязкой на глазах. Когда они вошли в палату, он тихонько напевал, подыгрывая себе на гитаре, которая лежала у него на груди. Владимир Иванович обратил внимание на то, что приятный голос парня и ладно звучащая гитара сливаются в одно целое. Видимо, тот знал не только три привычных уличных аккорда. Услышав шаги, парень перестал петь.
Владимир Иванович выбрал свободную кровать у окна, стоящую напротив кровати парня. Когда дочка начала раскладывать принесенные с собой вещи в тумбочку, парень спросил:
— Кто здесь?
— Ваш сосед, — отозвался Полозов и представился: — Владимир Иванович. Будем знакомы.
Отложив гитару в сторону, парень привстал и протянул руку:
— Сергей. А что у вас с глазами? — поинтересовался он.
— Да вот, как портупею снял, так и стали болячки клеиться, — словоохотливо начал Полозов. Но армейская привычка отвечать на поставленный вопрос четко и коротко дала о себе знать, и он поправился: — Врачи говорят — катаракта. — И, пожимая крепкую руку парня, спросил в свою очередь: — А что у вас, Сергей?
— В Чечне три месяца загорал, — попытался пошутить тот, — да вот, малость подгорел. А я слышу, с вами еще кто-то?
— Да дочка решила помочь, — улыбнулся Полозов и повернул голову к ней. — Леночка, познакомься, это мой сосед Сергей.
— Я всё слышала, папа, — смущенно, натянутым голосом произнесла она и, взглянув на отца, продолжила: — Но я, наверное, пойду? В тумбочке я тебе всё разложила, позже сам разберешься, что и где у тебя находится.
— Это что ж, Леночка, — перехватывая инициативу, улыбнулся Сергей, — не успели прийти, а уже решили нас покинуть, — и добавил шутливо, как в том анекдоте: — «Даже чаю не попьете?»
— Побудь немножко, — поддержал парня Владимир Иванович.
— Тут у вас свои разговоры, — нерешительно произнесла она, — я только мешать буду.
— Вы, Лена, неправы, — с улыбкой произнес Сергей, — присутствие женщин облагораживает мужской коллектив. — И, присаживаясь на свою кровать, чтобы продолжить разговор, спросил: — Интересно, чем вы занимаетесь?
— Учусь в университете, — немного смутилась она, — на втором курсе химфака.
— Это хорошо, — задумчиво протянул он, — и физики, и химики гитару уважают. — И неожиданно предложил: — Хотите, я вам сыграю и спою новую песню, а вы потом скажете свое мнение. — И наигранно поморщился: — А то стал сомневаться, нужно ли это кому?
— Если душа просит, значит, нужно, — серьезно заметила она и нерешительно согласилась. — Сыграйте, я и сама немножко играю.
— Лена, а какого цвета ваши волосы? — не¬ожиданно спросил он.
— Пап, какого цвета мои волосы? — немного кокетничая, рассмеялась она.
— Рыжая ты у нас, — в ответ ласково улыбнулся Полозов.
— Рыжая, как осень, — подхватил Сергей. — У моей гитары таких знакомых еще не было. Может быть, тогда начнете вы? — предложил он, протягивая Лене гитару.
— Я думаю, — нашлась девушка, — арию гостьи мы послушаем позже.
«Быстро современная молодежь находит общий язык», — с какой-то тихой грустью и непонятной ревностью подумал Полозов, но, вовремя вспомнив, что и сам когда-то был молодым, улыбнулся и, отойдя, чтобы не смущать и не мешать молодежи, присел на краешек кровати.
Песню Сергей пел тихо, душевно. Чувствовалось, что слова были подобраны не просто для рифмы. Минором в них отзывалась память о войне, сочащаяся боль и непонимание происходящего.
Прозвучал последний аккорд... Немного помолчав, Лена тихо спросила:
— Сергей, вы совсем не видите?
— Пока — да! — слишком быстро ответил он, словно бросая вызов кому-то.
— Где это с вами случилось? — уже смелее произнесла девушка.
— Под Грозным,… — снова коротко бросил он и, усмехнувшись, добавил: — Хватит о грустном. Давайте жить и творить чудеса. Сыграйте-ка нам что-нибудь! — обратился он к девушке.
Дома у Полозовых была хорошая гитара, и Лена, особенно в длинные зимние вечера, под настроение брала ее в руки. Играла она хорошо, имелся у нее к этому талант.
Полозов помнил, как нашел ей учителя, известного в городе народного артиста. При всей своей занятости тот согласился встретиться с Леной. Приняв у нее небольшой экзамен, он деловито сказал:
— Не будь у тебя способностей, не стал бы я тратить свое обеденное время.
Когда через пару лет после этого Полозов случайно встретился с учителем на улице и поинтересовался успехами дочки, тот признался:
— Знаете, Владимир Иванович, если она пойдет учиться дальше, из нее будет толк, хватает всё на лету.
Взяв гитару, проведя несколько раз по струнам, Лена покрутила колки, настраивая инструмент. На мгновенье задумалась…. И вот гитара тихонько запела в ее руках, разливаясь весенним озорным половодьем, то взлетая ввысь серебристым жаворонком, а то вдруг наполняя комнату зноем испанского лета, — и показалось, что раскинулось шатром звездное небо и пахнул дымок цыганского костра, вплетаясь в нежность лунной ночи. Гитара плакала и надеялась, звала и любила. Глядя на дочку, Владимир Иванович подумал вдруг, что он совсем ее не знает, — такой недосягаемой была она сейчас в своем единении с гитарой. «Раньше она так никогда не играла», — промелькнула мысль.
Привлеченные звуками гитары, в палату за¬глядывали больные и застывали у двери. Лечащая женщина-врач, пришедшая за Владимиром Ивановичем, немного послушав, присела рядом и на некоторое время забыла о нем. Когда гитара умолк¬ла, все собравшиеся были в каком-то легком оцепенении.
— Знаете, Леночка, — восхищенно произнес Сергей, — после вашей игры я не знаю, стоит ли мне вообще прикасаться к гитаре. У кого вы учились? — поинтересовался он.
— У одного доброго, славного человека, — улыбнулась она.
— Пойдемте, я вас посмотрю, — обратилась врач к Владимиру Ивановичу, вспомнив о своих обязанностях, и улыбнулась. — Это ваша дочка?
— Моя, — приподнимаясь, со скрытой гордос¬тью произнес Полозов.
Он немного удивился, когда минут через двадцать, вернувшись от врача, застал Лену в палате. Она сидела на стуле у кровати Сергея, и они о чем-то беседовали.
— А я грешным делом подумал, что ты уже упорхнула, — обратился Владимир Иванович к дочери и легонько уколол: — А ты еще сомневалась — остаться или нет.
— Уже ухожу, папа, — засмеялась Лена и, как показалось Владимиру Ивановичу, с легкой укоризной посмотрела на него.
— Вы к нам еще заглянете? — прощаясь, спросил Сергей.
— Конечно, загляну, — улыбаясь, пообещала Лена.
И заглянула... И, как удивленно отметил про себя Полозов, зачастила к ним. Поинтересовавшись состоянием и побыв немного возле отца, Лена уединялась с Сергеем. Она выводила его в весенний госпитальный сад, где час или полтора они гуляли по дорожкам. Вначале Владимир Иванович не придал этому никакого значения, а потом как-то неожиданно прозрел: знал дочку, не зря она зачастила — заинтересовал ее Сергей.
«Коготок увяз, всей птичке пропасть. Кто же думал, — размышлял он, — что всё обернется любовью, что встретит именно здесь своего болезного и тот тронет ее сердце!» Думал так — и боялся, чисто по-отцовски, заглядывать в будущее: «Вдруг у нее настолько серьезно, что решится на всё?»
Но с нравоучениями не лез — знал: девочка умная, во всём сама разберется. А уж если решится — будет идти до конца: его характер. Да и к тому же родительские советы, справедливо считал он, как ни крути, иногда оборачиваются почвой для упреков. Словами, может, и не упрекнут, но в глазах прочитаешь обязательно, что являешься главным виновником несчастья. Человек слаб и поэтому всегда винит в своих ошибках других.
Сергей был лейтенантом, командиром батальонной разведки. Он отличался умом и рассудительностью и своими суждениями нравился Полозову. Но как отец он понимал всю сложность создающейся ситуации. Было одно житейское обстоятельство: война отобрала у Сергея здоровье.
У него случались приступы эпилепсии, и однажды прибежавший на помощь дежурный врач с безысходной тяжестью обронил:
— Да, жаль парня, второй раз за этот месяц. — И беспомощно развел руками: — В данном случае медицина бессильна.
Где-то под Грозным лейтенанта накрыло миной, и его, в бессознательном состоянии, как он шутил, нашпигованного осколками, словно колбаса салом, из-под обстрела вытащили бойцы. Через месяц в госпитале, после того как сделали трепанацию черепа, чтобы вытащить осколки, он и стал проваливаться в беспамятство черной гудящей бездны. Да и со зрением у парня были проб¬лемы — осколками была порвана сетчатка глаз.
Своим житейским практичным умом Полозов понимал, что возможность восстановить зрение крайне мала.
...У Полозова операция была несложная, но врач просил полежать. Сергея забрали на осмотр, и в палате Владимир Иванович сейчас находился один. Немного тревожил прооперированный глаз, напоминая о себе туповатой болью в затылке. Пришла дочка и, присев к нему на краешек кровати, стала расспрашивать, как прошла операция. Рассказывая, он рассматривал ее здоровым глазом и нашел, что она по-хорошему изменилась.
Боль в затылке, ослабев, утихла, словно спряталась за разговором. Лена, слушая его рассказ, иногда покачивала головой, будто соглашалась с ним, но в какой-то момент, поймав ее взгляд, направленный на дверь, он понял, что она его слушает чисто механически. Она ждет Сергея и думает совсем о другом. Он замолчал и погрустнел, но мелькнула мысль: глупо обижаться, — и на душе посветлело. Он улыбнулся. Взяв Лену за руку, дождался, пока она взглянула на него, и тихо спросил:
— Девочка моя, это серьезно?
В другой момент он, может быть, и не решился бы заговорить, но чувство родилось и выскольз¬нуло в пришедших словах со всеобъемлющим пониманием и добротой, на которую он был способен. И она поняла... И поняла так, как он этого и хотел. Лена молча припала к его груди, прижавшись, как в детстве, в те редкие минуты душевного единения, когда они без слов понимали друг друга. Он помнил это и молчал, боясь спугнуть дочь. Непрошеная слезинка навернулась на глаз, и он, сняв свою руку, лежавшую у нее на голове, незаметно промокнул слезу, иронично усмехнувшись про себя: «Старею, становлюсь сентиментальным». Погладив Алену по голове, поинтересовался:
— А он знает об этом?
Она молча утвердительно кивнула головой. Полозов на какое-то мгновение замер и после паузы спросил:
— И что дальше?
— А ничего, папа, — приподняв голову, с какой-то затаенной грустью произнесла она. — Он говорит, что знает свой «прикуп» и поэтому не хочет портить мне жизнь.
Сказала она всё это с незнакомой интонацией, — видимо, подражая лейтенанту. Немного помолчала и задумчиво продолжила:
— А может, не верит, думает, что я его просто жалею... У меня такое впервые, — вздохнула Лена, — а как его в этом убедить — не знаю.
И откуда только взялись эти проклятые «горячие точки», — с неприкрытой, беспощадной яростью в голосе неожиданно произнесла она.
И, немного помолчав, с горькой иронией добавила: — У нас на факультете девчонки говорят: еще несколько таких «горячих точек» — и для нашего поколения не останется нормальных здоровых парней, от которых можно иметь детей.
И совсем неожиданно, с горячей мольбой, в которой слышались близкие слезы, скорее прошептала, но этот шепот был подобен удару грома:
— Объясни мне, папа, ты ведь сам военный, почему за все ошибки политиков должны расплачиваться молодые? Ведь мы еще ничего в этой жизни не успели! Почему так жестоко и безнаказанно ломают наши судьбы?
От этого ее горячего шепота вновь запульсировал глаз, застучало в висках. «Что ей ответить?» — лихорадочно заметалось в голове Полозова. В своих поисках ответа он натыкался на банальности типа: «Жизнь — сложная штука, и не всё в ней так просто». Но это было не то, что он хотел ей сказать. И не то, что она хотела услышать от него.
— Не знаю, дочка, — вырвался у него тихий, сдавленный стон.
Может быть, в конце концов он и нашел бы эти облегчающие душу слова, но дверь палаты открылась и вошел Сергей. Полозов почувствовал, как вздрогнула дочь, и в то же мгновение ощутил, как знак молчания, ее указательный палец у себя на губах.
Взглянув на Сергея, он заметил, что тот бледнее обычного. Добравшись до своей койки, лейтенант присел на нее и молча откинулся на спину. Некоторое время, забросив руки за голову, лежал тихо, о чем-то сосредоточенно думая. Видно было, как желваки ходят на скулах. Полозов скрипнул кроватью, и Сергей, не меняя положения, спросил:
— Владимир Иванович, Лена не приходила?
Полозов перевел взгляд на дочь — та отрицательно покачала головой.
— Нет, — исполнил он немую просьбу дочери.
— Вот и хо-ро-шо, — будто расставляя ударения на каждом слоге, с каким-то внутренним облегчением выдохнул лейтенант, — славная она у вас. Не хотелось бы, чтобы она видела меня таким.
— А что случилось, Сергей? — поинтересовался Полозов.
— Отвоевался я, Владимир Иванович, подчис¬тую.
— А может быть, еще всё утрясется, — попытался Полозов успокоить лейтенанта и пошутил: — Не так страшен черт... как это... — поморщился, вспоминая, — как его малюют!
Лейтенант, взяв гитару, лежащую у стенки, не ответил, нервно пробежав пальцами по струнам. Эмоции — Полозов видел — захлестывали его, грозя срывом и переходом в приступ. За мгновение до его начала Владимир Иванович тихо бросил дочери голосом, не терпящим возражения: «Быстро врача!»
Он не хотел, чтобы Алена видела, как приступ выгнет лейтенанта дугой и, ломая и скрючивая, беспомощного будет бить конвульсиями, а в уголках рта появится пена.
Краем глаза он успел заметить, как за дочкой закрылась дверь, и в тот же момент в палату вбежала сестра, а следом за ней молоденький врач. Полозов слышал, как неожиданно оборвалась мелодия... И короткий жалобный звон лопнувших струн, и грохот упавшей на пол гитары слились в одно — предчувствованное им.
Приступ оказался длиннее обычного, и доктор, помогающий лейтенанту прийти в себя, по всей видимости, не очень опытный и не привыкший к подобным явлениям в этом отделении, глупо ронял: «Господи, помоги!» — видимо, не понимая и не давая себе отчета в том, что произносит это вслух. В общей суматохе Полозов не сразу заметил, что дочка тоже находится в палате. Подобрав гитару с пола, она молча стояла у окна.
Приступ закончился, и Сергей, весь обмякший, безжизненно вытянувшийся, лежал на
кровати. Полозов подошел к дочке. С поникшей головой, она стояла притихшая и не сопротивлялась, когда он приподнял ее голову за подбородок. Хотя на щеках еще блестели слезы, глаза ее уже стали сухими, — как у мадонны на картине, — серьезными и всё понимающими. Слов не было. Они стояли молча. Отец взял из ее рук гитару, с которой, извиваясь безжизненными кольцами, свисало несколько порванных струн. Врач, помогавший Сергею, наконец заметил их и сказал: «Спасибо, что предупредили, а то и до беды недолго. — Кивнув на гитару, он добавил: — Видите, какая страшная и неуправляемая сила, даже струны порвал... — И с непонятной отрешенностью, будто подразумевая что-то другое, как показалось Полозову, тихо произнес: — Жаль, ничего на ней уже сыграть невозможно...»
Content-Disposition: form-data; name="sort"
50 |
