| «Шеф, тормозни, пожалуйста, - попросил Георгий Сормов пожилого водителя автобуса. «Билет докудова?» сразу подал голос второй шофер, отдыхавший на служебном месте, отсидев за баранкой свою долю пути до Бреста. Ему, молодому мужику, отчего-то не спалось в этот утренний час. Он включил в «Икарусе» дежурный свет и стал вглядываться в бумажку, пока не убедился, что билет у Сормова взят с запасом аж до Ружан, хотя выходить ему надо сразу за Волковыском. Десять часов езды на автобусе - удовольствие не из приятных, особенно когда твое место на «корме». Сормов только вернулся из рейса: в Бискайском заливе шторм прихватил траулер, два дня славно покувыркались. В Балтике, как по колдобинам, помучились, и то ничего - терпимее, чем половину суток на автобусе пилить. За рейс у Сормова поднакопилось отгулов, а жена определила, где именно их использовать. Мужские руки Сормова требовались в тещином хозяйстве. Особой тяги к сельскому труду у него не было, кроме уборки картошки в курсантские годы, аграрными делами он никогда не занимался. Перед отъездом друг Коля Бывалов позавидовал: « В деревне теперь благодать. «Домотканки» попьешь, вотробянки поешь». Коля трудился инженером в конструкторском бюро, специализировался на разного рода бумагах, отсылавшихся для отчетности вверх по инстанциям. В его учреждении преобладал женский персонал, среди которого он высоко котировался. Но все женские прелести Бывалов отставлял на второй план в те дни, когда Сормов получал посылку от тёщи. Деревенские деликатесы Коля любил особенно. Особенно колбасу, деланную кустарным способом из мелко резанного свиного мяса, пальцем тыканную, а еще больше - вотробянку из свиной печени. А когда в посылке оказывалась еще и полендвица, на которую идет пласт мяса, срезаемый с кабаньего хребта, по-особому с перчиком и «коляндрой» завяленный, то тогда Коля Бывалов отводил душу по-настоящему. Поэтому, провожая Сормова к теще, Коля вздыхал и просил привезти чего-нибудь в «клювике». В пути Сормов поразмышлял, как заявиться к теще этаким серьезным зятем. Сколько он ее знал, вечно она была в заботах по хозяйству, на работе по совхозным нарядам. Вдруг Сормову пришла на ум мысль: а что, если проявить, так сказать, благородство, прошелестеть, что называется, душой. Прямо так с порога заявить теще: «Ну, мать, вы свое отработали, пора и отдохнуть. Давайте-ка махните, к примеру, в Абхазию, дам я вам адрес радушных людей, они вас встретят по первому классу. А я тут все руководство вашими свиньями, коровами и прочими делами принимаю на себя. Хоть раз в жизни отдохните по-человечески...» Действительно, думал про себя Сормов, ну, везу я ей подарки из Джорджтауна, ну, порадуется она им, да быстренько в сундук спрячет, а дальше что? Ведь подумать только, работает человек шестой десяток без выходных и проходных, деревенский уклад иного не допускает. Вся жизнь в заботах: то соломы запасти на зиму, то поросятам картошки натолочь, то коров подоить. Теща встретила Сормова прямо у порога, благо, что водитель притормозил посреди деревеньки, рассыпавшейся вдоль трассы. Дело шло к шести утра, потому, видя, что Сормов после езды полусонный , тёща сразу уложила его спать. На огромных пуховых подушках Владимир отключился мгновенно. В полдень он проснулся. В тещиной хате стояла непривычная для него тишина. Полгода в рейсе он постоянно мерный шум судового дизеля, настолько к нему привык, что, ложась спать на корабельной койке, считал «тишиной» спокойный рокот громадного двигателя. А здесь в утренней деревне была истинная тишина. За окном начинался сентябрьский день, из-за деревянной перегородки в хате веяло печным теплом, пахло щами. Где-то запутавшаяся в тюлевой занавеске муха пыталась выбраться на свободу. Сормову подумалось, что никогда в городской квартире на пятом этаже, а тем более в судовой каюте, не ощутишь такого покоя и близости к земле. На обед теща приготовила щи с бараньей косточкой. На второе у нее оказалась картофельная «бабка», чугунок с которой был извлечен из духовки русской печи. По случаю приезда для Сормова теща наполнила стограммовку, а себе налила «церковного» вина. Дамкин хватнул содержимое, на несколько секунд задохнулся, но поднесенный тещей красный соленый помидор быстро нейтрализовал ожог в груди. «Из пущи водка, хлебная,— пояснила она, — у лесников брала, когда хлев новый робила». Дамкин из писем знал, что теща год назад затеяла строительство нового хлева, нанимала мужиков, а тем в обед меньше литра на стол не ставь. От второго стакана Дамкин отказался, и от первой стопки в голове зашумело. К тому же, что-то вроде чувства вины он почувствовал, так как не помог теще в таком хлопотном деле, как сооружение хлева. Окончательно размякнув, Сормов решил, не отходя от кассы, воплотить свой план по отправке тещи на отдых: «Мать, а у меня для вас сюрприз, или, как желаете, предложение. Вот вы на пенсию уже как пять лет вышли, а все равно на работу в совхоз ходите, скотины меньше держать не стали. Поезжайте на юг, в Абхазию, отдохните. Что, куда и к кому — я вам объясню. Вас встретят и доставят по месту назначения. А я тут управлюсь и без вас, будьте спокойны». Теща обиженно глянула на Сормова: «Да куда же я, Володя, поеду, не треба мне ни яка Абхазия. Ты ко мне в гости приехал, а я из дома куда-то побегу». Через минуту Сормов уяснил, что теща так и не поняла, чего он от нее хотел, что для нее просто немыслимо даже на день бросить хозяйство и поехать отдыхать. Вот если он попросил у нее в долг тысячу рублей, она бы поняла такую логику, и вопросов лишних не было бы. «Ладно, - махнул рукой Сормов, - давайте командуйте, что по хозяйству надобно сделать, я же сюда работать приехал». Теща возразила, мол, успеешь еще Владимир наломаться. Но Сормов настоял, и теща занарядила ему подстелить скотине в хлеву. Сормов взял в сарае вилы и пошел к огромной скирде соломы за новым хлевом. Он с ходу ткнул вилами в стог, намереваясь отхватить охапку побольше, чтобы долго не рассусоливать с этим делом. Но не тут-то было. Скирда не поддавалась. Дождь и ветер так спрессовали солому, что каждый выдернутый пучок давался Сормову с трудом. Он кое-как наковырял малую охапку соломы и понес ее в хлев. Коровы в загоне не было, она паслась в поле, поэтому Сормов кинул первую партию соломы в ее стойло, но туда, как оказалось, требовалось еще три раза по столько же. А рядом в загончике зашебуршились и подняли отчаянный визг три кабана. Когда Сормов заглянул в щель между досок к ним, то понял, что этим «ребятам» требуется охапок пять, не меньше. Поросята стояли в грязи по колено и то хрюкали, то визжали, требуя свою соломенную долю. Рядом с ними имелась выгородка для овец, про них Дамкин забыть тем более не мог, второй год носил тулупчик, на который ушло четыре овчины. Он шпынял скирду целый час, пока не подстелил по норме каждой скотине в тещином хлеву. К счастью, теща не видела его мытарств, была на совхозной работе, Дамкин вспомнил ее слова на этот счет: «Мне треба, кабы руки в ходу были», Дамкин только теперь осознал, какой ежедневный ход совершают тещины руки. Нелегко даются деревенские деликатесы. «Загнать бы сюда Колю Бывалова, чревоугодника, - подумал Дамкин, - аппетит бы у него сразу поубавился». После трудов праведных у Дамкина мелко дрожали руки, спину поламывало. В хлеву он заметил сечкарню, смонтированную из огромного, в полтора метра диаметром, чугунного маховика, вместо спиц у которого были острые широкие ножи, напоминающие гильотину. На маховике крепилась ручка, с помощью которой установка приводилась в движение. Этой малой механизации было не меньше ста лет. Выковали ее, как свидетельствовало выбитое на ободе клеймо, в мастерской братьев Шапиро, аж в самом Лондоне. А приобрели, видать, в те времена, когда Гродненщина была под панской Польшей. Сормов сразу понял, крутнув несколько раз маховик, что через неделю после такой тренировки могут появиться приличные бицепсы. Такой бы тренажер на судно, а не разные там «велоэргометры». Бедная теща, седьмой десяток лет ей приходится крутить этот маховик. И Сормов про себя решил, что при первой возможности установит для «сечкарни» электромотор. Ему опять подумалось, какой же это тяжкий жребий - работать на земле. Вечером теща снова предложила Сормову стопку, он не отказался и выпил по традиции три. С устатку оно хорошо пошло. Потом поинтересовался у тещи, что на завтра планируется сделать по хозяйству. Оказалось, что выпал черед тещиной хате пасти коров, по-местному «колейка». Поговорили с тещей о житье-бытье. Сормов, захмелев, стал интересоваться, выкопана ли совхозная картошка, хорош ли директор, можно ли выписать на тещу «Иностранную литературу», как жительнице села. Затем по телевизору пошел фильм «Рафферти», и когда героя, которого играл Джигарханян взяли за вымогательство взятки, Сормов сладко заснул. Через минуту кто-то стал его будить. Он едва проснулся, долго не мог понять, чего от него хотят. Когда оклемался, то сообразил, наконец, что уже пол-шестого утра, пора выгонять коров в поле. Сормов удивился, как быстро пролетела ночь, ведь не успел глаз сомкнуть. Теща давно была на ногах, в хате весело потрескивала печь. На столе стояла бутылка из-под пива, доверху наполненная молоком, рядом лежал кружок домашней колбасы, в литровой кружке с водой остывали сваренные яйца. Сормов спешно оделся, обулся в старые ботинки, хотя теща предложила резиновые сапоги. Но он посчитал, что в ботинках будет легче. От завтрака Сормов отказался, не привык есть в такой ранний час, да еще с похмелья. Толком он так и не проснулся, пока не вышел во двор. На другом конце улицы слышалось хоровое мычание буренок. Теща велела ему ждать, а сама пошла собирать стадо. Дамкин ждал, взяв в руки легкую ореховую палку. Подошли первые коровы, за ними скорым шагом явилась теща. Из ближайших домов хозяйки выгоняли свою скотину, и все стадо медленно направлялось из деревни в поле. По пути некоторые коровы норовили забрести в огород или вдруг начинали скакать галопом. Сормову пришлось дать несколько стометровок, чтобы выгнать шкодливых коров из буряков. Общими усилиями коров выгнали на пастбище. Теща объяснила основные правила пастушьей науки: не пускать коров на совхозный клевер, следить, чтобы они не забрели на свалку удобрений у межколхозного аэродрома, охранять личные сотки жителей деревни с посадками картошки. Вскоре к Сормову присоединилось еще два стада. Одно из них нагонял дедок, неестественно согнутый вперед в пояснице, обутый в большие кирзовые сапоги, а другим управлял здоровенный мужик лет сорока, в белой кепке. Деда звали Павлюком, а мужика — Иваном. Об этом Сормова информировала теща еще накануне. Первым подошел дед. В руках у него болталась сетка со свертком из газеты. Он был невысокого роста, а оттого, что ходил, перегнувшись в пояснице, казался еще меньше. Да еще имел на ногах бахилы сорок пятого размера. «Ну, что, зятек, дала теща дорогая рупь на винко?» — поинтересовался дед. Сормов подумал, что дедок решил утра сообразить, и ответил на всякий случай: «А як же». Трояк лежал у него в кармане еще с приезда. Он решил, что сейчас его пошлют, как самого молодого, в магазин. Второй мужик не подходил, а непрестанно вышагивал на другом конце поля, подгоняя норовистых коров и вовсю поливая их по-матерному. Справившись с коровами, он раскрывал книгу, которую держал под мышкой, и читал на ходу. Рядом с ним бегала дворняга и громко лаяла в сторону соседей. Дед стал выспрашивать у Сормова, кто да зачем, и при этом непрестанно посмеивался. Глаза его, сильно выцветшие, когда-то, видимо, были голубыми, а теперь слезились от утреннего холода. Он часто в разговоре добавлял что-то по-польски. Сормов рассказал, что ходит в море, дед, в свою очередь, доложил ему про сына, уехавшего в Донбасс работать на шахте. Старик часто многозначительно похмыкивал и продолжал перемежать свою речь присказками на польском языке. Сормов спросил, что, видно, дед не забыл польский. Павлюк в ответ прочитал стихотворение на польском языке, которое он, по его словам, выучил еще во втором классе церковно-приходской школы. С той поры, как прикинул Сормов, минуло лет восемьдесят. Коровы в это время начали движение с одного края поля на другой. С одной стороны от запретных зон их удерживали Дамкин с дедом, а с другой мужик Иван, по-прежнему выдававший длинные тирады матюгами в адрес коров. Как он их только не поливал. Причем к коровам он обращался по именам хозяек. Если хозяйку звали Лиза, то корову Лизка. Некоторых коров величали в соответствии с должностью хозяйки, или фамилией хозяина. В стаде, оказывается, были Агрономча, Майорча и другие важные особы. Наслушались они про себя от Ивана, всякого. Когда он прекращал кричать то, что думает о каждой корове, то принимался за чтение Герцена «Былое и думы», извлекаемого из-за пазухи. Вдруг Сормов заметил, что Павлюк что-то собирает с земли. Там недавно сжали рожь или пшеницу, а клочок почему-то оставили. Колосья уже полегли, и дед сокрушался, как можно так работать. Он бережно собрал все колоски в целлофановый пакет, что-то пшекая себе под нос. «Что, дедуля, при панах худо жилось?» — спросил Сормов. Дед Павлюк хмыкнул, но прямо не ответил. Вспомнил только, какие у него кони были: сытые, гладкие, до города за полчаса могли домчать. А кто, мол, у пана работал хорошо, того хозяин особо не обижал, хочешь зерном заработанное бери, хочешь злотыми. «Но пан-то жил в усадьбе, а вы в бревенчатой хате?» — подковыривал Дамкин. Дед сразу перевел разговор на другое. Раньше один управляющий был и за бухгалтера, и за бригадира, и за кассира, а сейчас в совхозной конторе человек двадцать сидят. Потом дед Павлюк показал на болотце в низине. Там сделали недавно дорогу, а водоотвод под дорогой проложить забыли. Место сырое, чуть дождь пошел — появляется болото. При панах, заверил он, такого не случалось. Сормов пожалел, что не послушался тещу и не надел сапог, и теперь ноги в ботинках от росы промокли и мерзли. Он бы с удовольствием натянул сейчас такие же, как у Павлюка, сапоги сорок пятого размера. Солнце только выползало из-за леса, и до тепла придется ждать не один час. А тут еще дед гнул свою линию, что и кирпич сейчас слабый, не то что раньше был двойного обжига при панах, что и химией все потравили с самолетов, что и пашут сейчас лишь бы как на тракторах, с конем никак не сравнишь. Но главное, сокрушался дед Павлюк, почему сейчас бабы не поют, когда с поля возвращаются. Да и когда им петь, если погрузились гуртом в кузов грузовика, через пять минут и дома. Да и баб молодых в бригаде раз-два и обчелся. Только школу закончила, за чемоданчик и — в город. Там живи в свое удовольствие: ни буряков тебе не надо полоть, ни бульбу копать на борозде в два километра, ни со скотиной возиться. Вот к нему, к Павлюку, сын с невесткой наедет раз в два года с Донбасса погостить на недельку, да и назад. Зато на своей машине, денег куры не клюют. А к земле сына не тянет, под землю в шахту полез, и ничего — доволен. Сормов понял, что это и в его огород камешек дед бросил, мол, нагрянете раз в год по обещанию к теще, больше возьмете, чем дадите. Неожиданно дед Павлюк дико закричал: «Куда пошла, Майорча, холера ясная тебя!» Одна из коров, воспользовавшись невниманием пастухов, полным ходом двинула на зеленые озимые. За ней, как за магнитом, потянулось все стадо. Павлюк в своих огромных сапогах резво кинулся наперерез, Дамкин за ним. С другого фланга заходил мужик Иван, держа в руках «Былое и думы» Герцена, нещадно поливая коров отборной, в три этажа, руганью. Ему вторил пес своим громким лаем. Когда отбили атаку коров на зеленое поле, дед Павлюк долго не мог выровнять дыхание, переходящее на свист. Сормов спросил, воевал ли он. Оказалось, его в 41-м мобилизовали вместе с тестем Дамкина, который умер два года назад. Они прошли всю войну саперами, закончили ее в Польше. И на хате Павлюка висит красная жестяная звездочка, как и на других домах фронтовиков в этой деревне. Сормову подумалось, что у деда Павлюка на многое есть право. И думать, и говорить, и делать так, как он считает. И он многого не требует, хотя теми же кирзовыми сапогами нормального размера могло бы его Отечество обеспечить. И это право у него уже не отнимешь до конца жизни, правда, качать права сполна этот деревенский фронтовик не научился. Когда солнце стало закатываться за линию горизонта, Павлюк дал команду разворачивать стадо на сто восемьдесят градусов, брать курс на деревню. Да и коров уже не надо было подгонять. Они шли тяжелым шагом, покачивая круглыми боками, к видневшимся вдалеке хатам. Каждая из них несла полное вымя молока, на ходу призывно мычала, вытягивая морду в сторону жилья. Сормов шел с коровами в ногу, ощущая в душе незнакомое чувство сопричастности к этой простой сельской жизни. Пастухи едва поспевали за буренками, набиравшими полный ход. В этот вечер все в природе возвращалось на свои места. Коровы спешили в хлева к своим хозяйкам, чтобы отдать парное молоко и получить пару сочных буряков. Солнце, завершив свой дневной путь по небосклону, уходило теперь на отдых до рассвета. Стуча палкой об асфальт, натруженным шагом шел дед Павлюк, которого еще ожидали дома дела по хозяйству, с которыми его жена не управится одна. Он ходил этим путем десятки лет, истоптал на нем не одну пару сапог, и каждый раз возвращался домой с тихой радостью. В остальные дни пребывания у тещи Сормов занимался многими занятиями, которых на селе много, выполнять которые надобно изо дня в день. Он колол дрова, постигая эту науку с каждым новым суковатым поленом, подправлял покосившуюся изгородь, носил воду из колодца за двадцать метров, подстилал скотине, копал картошку, носил ее в мешке на горбу до погреба, цементировал пол в летней кухне, дергал буряки. Но, когда пришло время уезжать, Сормову стало ясно, что он не сделал и третьей части дел, которые ждали рабочих рук. Требовалось еще засадить медный дрот каждому кабану в пятак, чтобы тот не рыл землю в загоне. Он так и не успел повесить в хате новую люстру, которую давно купила теща. Надо было убрать хлам со двора, спилить старую, расколотую молнией сливу, поднять телевизионную антенну. Все это, прикинул Сормов, невозможно сделать за месяц. Теща провожала Сормова до автобусной остановки. В обратный путь она нагрузила его до отказа всякой деревенской снедью. Сормов с трудом волок раздутый чемодан и полную дорожную сумку, в душе досадуя на тещу за ее щедрость. День оказался воскресным. Народу на остановке толпилось много, и Сормову было неловко маячить с таким багажом. Автобус, забитый как бочка селедками, наконец тронулся, и на остановке осталась одна теща в новой синей куртке. Рукава куртки казались коротковатыми, а может у тещи были слишком большие, словно мужские, руки. Они могли доить, рубить, сучить, вязать, прясть, копать, стряпать. Пальцы на них огрубели и заскорузли, потеряли былую гибкость, Они онемели бы от испуга, доведись им оказаться, к примеру, на клавишах рояля. Такое неожиданное сравнение вдруг пришло в голову Сормову. Да и перстни с кольцами закочевряжились бы, предложи им разместиться на таких пальцах. Тещины руки привыкли быть в ходу, вечно заниматься работой. Без нее их начинало ломить и крутить. Внутри автобуса яблоку некуда было упасть. Люди ехали в райцентр одетыми, как на праздник. В салоне Сормов заметил деда Павлюка на сиденье для инвалидов и пассажиров с детьми. Он вышел на промежуточной остановке вместе с несколькими старухами в воскресных платках. Лицо Павлюка сияло румянцем, никогда не скажешь, что ему под девяносто. На окружающих он поглядывал с лукавинкой. Хотя он и признал Сормова, но поначалу и виду не показал. Только перед выходом из автобуса, когда Сормов оказался к нему ближе, дед спросил: «Покинул тещу дорогую?» Сормов в ответ только пожал плечами, мол, пора в родные края. Когда дед Павлюк в бабками вышел из автобуса, кто-то рядом с Сормовым проговорил: «В церкву бабы пошли, там сегодня батюшка службу правит...» Пока автобус набивался новыми пассажирами, и шофер тут же обилечивал вошедших, Сормов наблюдал, как Павлюк, сильно нагнувшись вперед, в новых кирзовых сапогах, входил вместе со старушками в ворота небольшой сельской церкви. В руках он нес потрепанную дерматиновую сумку, на голове у него сидела суконная черная кепка. Он шел, перегнувшись в пояснице почти пополам, словно собирал на земле, как тогда в поле, забытые колоски. Со стороны можно было подумать, будто старик Павлюк идет по улице и низко кланяется встречным, то ли здоровается, то ли благодарит их за что-то. |
