 Кто бы мог подумать, что после окончания мореходки, попав по распределению в управление "Запрыбпромразведка", в первый свой рейс стажером начальника радиостанции я выйду на БМРТ "Анчар". Для начинающего стихотворца, успевшего тиснуть свои вирши в рыбацкой газете "Маяк", это казалось божьим знамением. Подходя по причалу рыбного порта к траулеру, я издали прочитал на его белой рулевой рубке полуметровые латинские буквы радиопозывного UNZA. На борту парохода красовалось поэтическое имя "Анчар".
В суматохе отхода никогда не узнаешь, с кем тебе придется пахать просторы Атлантики целых полгода. Народ только начинал притираться друг к другу. В море, когда проходили Датские проливы, шеф-начальник радиостанции отправил меня на подвахту. С напарником мне надлежало отстоять полночи на полубаке, отслеживая, не сиганет ли кто из команды за борт или, наоборот, не влезет ли к нам на борт какая-нибудь вражеская личность.
Естественно, после строгого инструктажа у первого помощника капитана я до рези в глазах глядел в оба. В самом узком месте пролива Зунд мой напарник по дозору, закутавшийся в телогрейку, сидел на кнехте, показывая рукой в сторону датского побережья: "Вон замок Гамлета. Это тебе не точки-тире в эфир запускать. Тут вокруг одна поэзия, но никто, конечно, из наших прыгать к ним не станет. Родину не продают. Это я тебе как Пушкин заявляю…" Поначалу я подумал, что электромеханик по имени Лев просто перебрал на отходе и несет всякую чушь, хотя и занятную. Слишком много совпадений для одних суток: БМРТ с названием «Анчар», корабельный бог электричества, называющий себя Пушкиным.
Назавтра, дежуря в радиорубке на частоте бедствия, я между делом полистал судовую роль. К своему удивлению вычитал там, что электромеханик в самом деле значился в ней Пушкиным. В списке экипажа обнаружились и другие "пушкинские" изюминки. Красивую врачиху звали Натальей Николаевной. И, как по секрету успел меня просветить мой шеф, наш судовой Пушкин давно страдал от пока еще неразделенной любви к докторице. Не тайной на судне для всех было и то, что третьим в этом сентиментальном треугольнике состоял замполит Романов, полковник КГБ в отставке, хорошо сохранившийся для своих 50 лет и своей предыдущей должности. А докторша была и впрямь хороша: стройная блондинка, с точеными чертами лица, милым характером. Она являлась явной роскошью для сурового морского быта, сложившегося в отсеках БМРТ «Анчар».
Видимо, еще в конторе замполит Романов заглянул в мое личное дело. Он сразу повесил на меня общественную нагрузку – выпускать судовую радиогазету. Для начинающего литератора по его разумению, это самое подходящее занятие. Поразмыслив, я увидел в этом добрый знак и решил взять быка за рога. Какой писака откажется от дармового микрофона. За ночь я написал рассказ и дал ему название “Тело”. Сюжет был незатейлив. Герой молод, ему нравится соседка Ира, она к нему также неравнодушна. Однажды ее брат взял молодую парочку с собой в лес за грибами. В тесной кабине “газика” он невольно ощущает ее молодое тело. И всю дорогу думает о том, как же таинство любви происходит в первый раз. И там, в лесу, ему, естественно, не до грибов. Как, впрочем, и ей. Ну, как тут было не заблудиться вдвоем, когда мысли об одном. Они, как следовало ожидать, заблудились в лесу. А природа взяла свое и подарила им первоиспытание взаимных чувств. К утру легкий эротический рассказ был состряпан, и после новостей в СССР и мире я озвучил его в литературной странице радиогазеты «Анчар».
Едва прозвучал последний абзац «эротикуса», как бронированная дверь в трансляционную рубку затряслась от мощных ударов. Можно было подумать, что в нее ломятся немцы с автоматами. У меня даже мелькнула шальная мысль, может, судно захватили морские пираты, и надо держаться до последнего. Я для экипажа последняя надежда на спасение, так как могу успеть дать в эфир SOS. Но стуки в дверь отсека усиливались и сопровождались громкими криками на чистом русском и все про какую-то мать. Едва я повернул ключ, как в распахнутую дверь влетел замполит с выпученными глазами. “Почему без согласования выдаешь такое в эфир? Да я тебя сгною в береговой команде грузчиков”, - заорал благим матом комиссар. Он, оказывается, посчитал, что эротический рассказ плохо действует на экипаж и возбуждает низменные инстинкты. Я, как мог, стал оправдываться и прикидываться, что называется, пиджачком. Мол, не хотел вас тревожить с утра таки ми мелочами, отвлекать от дел особой важности. К тому же я знал, что я знал, что утром помпа засел за составление шифровки на берег. Нам повстречался английский фрегат, спешивший к Канарским островам. По инструкции о каждом таком рандеву в открытом океане следовало давать шифровку в контору. Последний мой аргумент о том, что в рассказе нет ни мата, ни описания полового акта, только так – весеннее настроение, предчувствие большой любви, сыграл свою роль. “Ну, ладно, молодой мартовский кот, будем считать, что первый блин комом, но смотри у меня на будущее”, - чуть остыл первый помощник.
Зато в салоне команды, когда я пришел на обед, меня встретил одобрительный гул: “Давай, стажер, продолжай свое “Тело”, ждем еще чего-нибудь этакого… Однако с легкой эротикой пришлось погодить. Электромеханик Лев Пушкин неожиданно навязался ко мне в помощники. Он оказался фанатом своего великого однофамильца, читал без запинки главы из "Евгения Онегина", обалденно декламировал такие стихи Пушкина, о которых я и не слышал, - "Делибаш", "Кобылица молодая", "Бесы", "Прелестница". В каждом номере радиогазеты он заимел свои двадцать минут времени на озвучивание Пушкина. Я так и назвал его рубрику: "Два Пушкина".
В середине рейса случился паралакс. Берег упорно не давал "Анчару" плановый заход в сенегальский порт Дакар. В экипаже пошло недовольство, началось брожение по каютам и в курилках. Капитан стал закручивать гайки, объявив судовым "диссидентам" по выговору и пригрозив урезать премию. Замполит ходил по судовым коридорам, демонстрируя свою полковничью выправку. А ту еще Лев Пушкин стал чудить. Я заметил, что репертуар читаемых им по судовой радиотрансляции стихов, судя по их названиям, приобрел явный политический уклон: "Заступники кнута и плети", "Страшно и скучно", "Не дай мне Бог сойти с ума".
В салоне команды после выхода радиогазеты мы всякий раз находили понимание: "Так, мужики, правильный у вас репертуар, продолжайте в том же духе. Один Пушкин нас понимает, два века назад писал, а все и теперь актуально. Для конторы мы – чернь. Капитану тоже все до фени, у него для снятия стрессов представительского "Арарата" еще два ящика осталось…" Одна Наталья Николаевна оставалась лучом красоты, обаяния и чистоты в напряженной корабельной обстановке. Она по-прежнему каждое утро выходила к народу с искусно уложенными в венец белокурыми прядями и казалась недоступной и недосягаемой. «Венценосная...», всякий раз шептал ей вслед электромеханик Лев Пушкин. Возражать ему никто из экипажа не посмел.
Когда в очередном выпуске радиогазеты прозвучало стихотворение Александра Сергеевича: "Во глубине сибирских руд", нас вызвал к себе на беседу судовой комиссар Романов. Разговор состоялся длинный: "Что делать с вами, ума не приложу". Замполита можно было понять. Вроде и придраться не к чему. Но по-своему он был прав: "Вот вы Пушкина озвучиваете. Только резонанс после этого какой-то в коллективе нехороший получается. Полрейса прошло. Люди устали, а тут еще и заход контора не дает. Повышенные соцобязательства выполнять управлению надо. А у вас в эфире одни призывы идут фактически к бунту, да еще под эгидой великого русского поэта. Эх, пушкиноведы, неподходящий сейчас момент. Взяли бы для чтения сказки про рыбака и золотую рыбку, про попа и его работника Балду. На худой конец дайте любовную лирику нашего классика».
От сантиментов комиссар перешел к более конкретным вещам: «Ведь на вас, дорогой товарищ Пушкин, мне по приходу домой придется писать характеристику. А вы перед выходом в рейс, говорят, перебрали лишку, ломились в каюту к судовому врачу. Юному редактору радиогазеты тоже надо понять, что это его первый рейс, вся жизнь впереди. Оказывается, вы - ловкий молодой человек. В ночь перед отходом привели на корабль двух девиц неизвестно какого поведения. Интересно, как вы миновали проходную порта? Одну, как я понимаю себе доставили, а вторую, выходит, своему начальнику? Поймите же вы, наконец, что с этим не шутят. Мне один профессор из университета рассказывал. Что, когда космонавтов посылают на орбиту, то переговоры с ними земля ведет только по рекомендациям психологов-лингвистов. Иначе, одно неверное слово, и там, в космосе, с ними всякое может произойти. Так и у нас – рыбаков, мы – те же космонавты. Так что давайте Пушкина, но в меру, дозированно и адекватно форсмажорным обстоятельствам рейса…"
Советам первого помощника капитана пришлось внять. Шли 70-е годы. Из СССР выдворили Александра Солженицына. Покинув Америку, последние годы доживал в гостинице «Палас» на берегу Женевского озера Владимир Набоков, так и не получив возможности в последний раз увидеть Родину. При парткоме управления исправно функционировала комиссия по загранкадрам, отсеивая и отлучая от моря лиц, недостойных звания советского моряка. Поэтому мы с Львом Пушкиным "посидели" над репертуаром. По корабельным динамикам зазвучало спокойное пушкинское: "Цветок", "Собрание насекомых", "Я помню чудное мгновенье"…
А вскоре "Анчару" все-таки дали заход в инпорт. Из увольнения на берег Лев Пушкин вернулся с букетом фантастических южных цветов, потратив на них свои кровные франки. В черном костюме и белой рубашке он прошествовал с цветами прямо к каюте Натальи Николаевны. Его туда милостиво впустили. О чем там шел разговор, больше всех, конечно, хотелось знать замполиту Романову. Его лицо выражало суровую бдительность. А однофамилец великого поэта ходил бенефициантом. Докторша похорошела еще больше. Со стены в кают-компании весело наблюдал за происходящим сам Александр Сергеевич, портрет которого соседствовал с Марксом и Лениным…
А на второй день стоянки в Лас-Пальмасе случился казус. Сойдя с трапа, Наталья Николаевна отошла от своей группы метров на двадцать и побеседовала с какими-то мужчинами. Это не осталось незамеченным. Увольняемые в инпорту по правилам распределялись по тройкам, покидать которые запрещалось. В конце рейса я как-то зашел в каюту замполита, надо было ознакомиться с характеристикой. Сергей Сергеич сидел за пишущей машинкой и быстро настукивал текст политического донесения. Судовая каюта – не комната, шагнул от двери – уперся в стол. Интересный рапорт в партком строчил комиссар. Из него следовало, что во время увольнения в западном порту судовой врач Н.Н. Горностаева оторвалась от группы и имела разговорный контакт с незнакомцами. Объяснительную писать отказалась. И вообще во время всего рейса провоцировала комсостав на внебрачные связи. Выхватив одним взглядом главное в этой депеше, я остолбенел. Как можно, ведь эту женщину иначе как гением чистой красоты и назвать было нельзя. Что там было в пасквиле еще про нее, одному Богу известно, замполит быстренько крутнул каретку пишущей машинки назад, скрывая напечатанное. Воистину, подлость человеческая не знает границ. Расписавшись под своей характеристикой, составленной Сергеем Сергеичем, я поскорее покинул его каюту. В пепельнице на столе лежал сгоревший листок из шифровального блокнота. На нем еще можно было увидеть четырехзначные колонки цифр. Превращенная в пепел спецбумага как-то дурно пахла.
Двадцать лет спустя мне довелось случайно обнаружить БМРТ "Анчар" на отстое у сорокового причала. Списанный для разделки на иголки, он ржавел у берега обезлюдевшим металлическим островом и дожидался буксира. Я побродил по его опустевшим коридорам, вслушиваясь в корабельные скрипы, вздохи и стуки. В нем еще жили голоса прежних обитателей кают, а в межпалубном пространстве хранились тайны, известные только этому кораблю с пушкинским названием, обозначающим древо пустыни.
Встретив как-то своего бывшего шефа-начальника рации, я узнал, что Лев Пушкин с БМРТ "Анчар" предложил однажды руку и сердце судовой эскулапше Наталье Николаевне и получил отказ. К этому времени красавица – докторица нашла себе более надежного спутника жизни – капитана из Мурманска. Мне как-то приходилось сталкиваться с мурманчанами. Однажды их СРТМ пришвартовался рядом с нами в Санта-Крусе. Когда они уходили в город, трап между и судном и пирсом лежал горизонтально, было время отлива. Но вот, когда мурмаши вернулись в дупель пьяные назад, судовой трап из-за прилива встал практически вертикально. И хоть бы один из них сыграл за борт, поднимаясь в таком состоянии с берега на палубу. Очень раскованными и крепкими запомнились мне эти ребята.
Юрий Крупенич |
