Яблоки были южные, краснодарские, а очередь состояла из одних женщин. С той, что стояла впереди Сормова, отстранясь от очереди, можно было бы, конечно, завести разговор про последний желтый лист. Может и ей, как Сормову, нравится песня Вертинского: «Мадам, уже падают листья, и осень в смертельном бреду...» Что ни говори, а все-таки есть такие женщины, которые сразу влекут к себе, даже еще не дав намека на взаимность взглядом или жестом. Да, загорелся Сормов, ей определенно идут светло-пепельные волосы, пускай они и крашенные. Крутые локоны аккуратно подобраны под норковую шляпку-боярыню. Капризный носик, даст же Бог такую идеальную форму. Ну, что? Момент подходящий: в руках у нее увесистая сумка, сейчас пару килограммов яблок возьмет в другую. Хозяйственная, по всему видно, продолжал поднимать на пьедестал соседку по очереди Сормов. Если ей предложить руку помощи, наверняка не откажется. Быть может, и на чай пригласит. Не сейчас, конечно, а из приличия как-нибудь в другой раз.
Размечтавшись, Сормов стал дожидаться, когда подойдет их очередь. Красными яблоками торговала девчонка лет семнадцати, этакая пампушка. Она все время повторяла, что у нее давно закончился рабочий день. И вообще, если кому нужны яблоки именно с красненькими боками, те, могут, мягко говоря, в очередь не становиться. Но народ не расходился, и то зелеными, то красными яблоками заполнялись сумки, сетки, целлофановые пакеты. Продавщица работала споро и сама смотрелась, как свежее яблочко с румянцем, вроде тех, что часто попадались в ящике.
Женщина в пуховом платке, что стояла перед Сормовым, как заезженная пластинка, заводила одно и то же: «А красненьких, девушка, посмотрите, пожалуйста…» Георгий счел своим долгом заступиться за лотошницу: «Эти лучше, чем краснобокие, не смотрите, что зеленые. В них хлорофиллу больше, они намного вкуснее!» Хотя ему самому хотелось именно красных яблок, с таким же цветом, как щечки у молоденькой торговки. Интересно, что она делает после работы? Торговать ей осталось минут сорок. Неоткрытыми оставались три ящика.
Шатенка в норковой шляпке взяла пять килограммов яблок. «Ого, - подумал Сормов, - судя по всему, заботиться ей есть о ком». Дамочка стала рассчитываться с продавщицей. Та настойчиво требовала дать ей сумму без сдачи, иначе, мол, она в последний раз напоминает, что ее рабочий день завершился, и больше она предупреждать не будет. Наконец, круглая сумма без сдачи у дамы с хорошеньким носиком, нашлась.
Георгий догнал ее, беспрепятственно перехватил сумку с яблоками из маленькой теплой руки. Бухнул первое, что вертелось в голове: «Мадам, вам повезло, именно о таких фруктах написана песня «Яблоки на снегу". Дамочка в ответ промолчала, а помощь восприняла как должное. Он услышал ее бархатный голос, когда свернули за угол. Им навстречу шел плечистый парень, которого Сормов встречал и раньше. Он тоже был из флотских. «Вот мы и пришли, - спокойно сказала норковая шляпка, - Витя, забери у гражданина яблоки…» Сормов проводил их веселым взглядом: «Летите, голуби, летите!..» Что ж, еще один щелчок по носу от судьбы. Зачем лезешь, как воробей к большой горбушке, тебе же в рейс сегодня уходить, не заводись.
Как раз подоспела очередь Сормова за яблоками. Брала тетка, которая просила красненьких. Лотошница выбрала из предпоследнего ящика зеленые яблоки, отбросила ногой пустую тару в сторону. Оставался последний ящик. Очередь заволновалась. Девчонка привычно вскрыла его и от неожиданности ойкнула. Ящик светился яблоками гранатового цвета. Отборные, бордовые и, несомненно, сочные, они разом оживили этот закоулок, заваленный пустыми ящиками, озарили ненастный ноябрьский вечер, согрели лица людей из очереди…
Когда шли порожняком из Риги в Калининград, Сормову нестерпимо захотелось яблок. За сутки перехода по Балтике всех так измотало, что входные ворота в морской канал у Балтийска показались райскими. Возвращались домой в балласте, поэтому волной теплоход "Волго-Балт – 140" бросало из стороны в сторону, как пустую бочку. Старпом Петрович то и дело скрипел зубами, отрываясь от экрана локатора: "Так и лезет, так и лезет, сатана". Из рулевой рубки хорошо было видно, как волна наползает на полубак, норовя накренить судно набок. Вокруг парохода то и дело образовывалась водная пропасть, в которую скатывался теплоход.
Самый оптимальный способ расположения тела во время морской качки, как считают мореходы, - горизонтальный. Но и в этом положении, убедился Сормов, есть свои минусы. Во-первых, попросту перестаешь понимать, где у тебя голова, а где ноги. Хорошо, конечно, качаться, в летнем парке с девушкой на качелях. Перед тобой белый парус просвечивающего платья спутницы, и ты плавно взлетаешь к кронам цветущих лип, а затем несешься вниз к цветочным клумбам. Прекрасно, когда вокруг тебя июньская благодать, рядом красивая партнерша, над тобой бездонное синее небо, а по парку разносится песня: "Мне хорошо с тобой…"
Лежа в каюте на неудобной судовой койке с выползающим из-под тела матрацем, Сормов клял все подряд. Выбрасывал прочь жесткую вторую подушку, оставлял только одну, иначе не мог уснуть из-за нытья в шейных позвонках. Он чертыхался, но все же включал среди ночи свет и вставал, чтобы захлопнуть дверцу шкафа, которая почему-то именно глубокой ночью начинала хлопать при качке по стене.
Потом возникал, как по команде, другой изуверский звук от скрипящего стола. Снова надо было вставать и засовывать в щель, возникшую между столом и переборкой, сложенную вчетверо газету "Водный транспорт". Неожиданно просыпался умывальник и смачно хлюпал своей утробой. Сормов с удовлетворением затыкал ему глотку пробкой из пенопласта. Но, когда за стенкой нарастал храп второго механика Козодоева, то Сормов смирялся и начинал считалку: "Раз слон, два слона, три слона…" Он где-то слышал про это средство от бессонницы.
Судовое время во время шторма тянулось особенно мучительно. Утром по всем динамикам членов экипажа будил голос третьего помощника капитана: "Судовое время – восемь часов утра. Команде завтракать!" Младший штурман вырабатывал командный голос, намеренно добавляя в него стальные нотки, но не всегда умел точно дозировать их количество. Поэтому его голос становился несколько скрипучим и ломким. Недаром и фамилию он имел Скрипак.
Можно было бы и повежливее, помягче начинать судовой день. К примеру, записать на магнитофонную пленку женский голос приятного, бархатного, певучего тембра. И фразу составить с учетом последних открытий психологов: "Дорогие члены экипажа "Волго-Балт – 140"! Сегодня суббота, восемь часов до полудня. Вас приглашают в салон команды позавтракать. Приятного аппетита!"
Как в самолете: летишь, а голос стюардессы информирует, рассказывает тебе о том, о сем. А то опять: "Судовое время шестнадцать часов. Команде пить чай!" Это уже второй помощник капитана командует парадом на верхнем мостике. Некогда ему заниматься психологическими экспериментами. И грузовую декларацию надо вовремя подготовить, и рейсовое задание просчитать, недостачу мешков с мукой в трюмах не допустить.
Бесполезно пытаться менять форму объявления судового времени. Старпом этого не допустит. Он только и ждет двадцати часов, чтобы обрушиться рокочущим баритоном: "Команде ужинать!" Как в душу плюнул. Ну, скажи по-человечески: "Вот еще один день нашей трудовой биографии завершается. Заходите, товарищи, отведайте творения нашего кока Сарафанова". Но, как говорится, мечты, мечты, где ваша сладость. Баритон старпома со временем приобрел некоторые изъяны под воздействием ветра, пива и постоянных перебранок с главбухом пароходства из-за списания судового имущества.
Корабельное время имеет свою тайну. Его ничем не ускорить. А о том, чтобы замедлить, и речи быть не может. Разве только самые алчные это умеют. Для них, чем медленнее идет рейс, тем лучше. Они так и говорят: "Ничего, ветер в карман дует". Это когда сухогруз из-за шторма стоит где-нибудь в укрытии за островом. Тогда и выходит: "Сколько суток, столько шмуток". Служба идет, валюта капает в личный карман.
Металлический корпус круглых судовых часов, окрашенных в шаровый цвет, всегда напоминал Сормову о бесполезности желания бороться со временем в море. Ход этих часов, заведенных на целую неделю, не услышишь из-за корабельных шумов. Тиканье судовых часов заглушается звуками от вибрации корпуса парохода, от работы мощного дизеля. Видно лишь, что красная стрелка, ведущая счет секундам, прерывисто двигается по кругу. Поэтому судовое время обозначалось командами из рулевой рубки: на завтрак, обед, чай, ужин. Между ними вклинивались другие объявления: общесудовая тревога, начало демонстрации кинофильма кают-компании, выход на швартовку, банный день…
Сейчас же на берегу времени просто нет. Земное время не замечаешь. Нет времени, чтобы дождаться эту девушку с яблоками румянца во всю щеку, пригласить ее в кино. Сбор команды к отходу назначен на двадцать ноль-ноль. А красотка наверняка бы согласилась. Она, как пить дать приметила, что Георгий не такой, как все, и чем-то выделяется из очереди. Что ни говори, один мужик в ней на двадцать женщин. Видно же, все спешат с работы, встали в очередь за яблоками по инерции, по привычке что-то купить по пути домой. А он – по другой причине. Ему что-то, кроме яблок, надобно, потому и смотрит на нее по-особенному. Девчонка в ответ стрельнула глазами. И везучий он, как раз перед ним открылся этот ящик с необыкновенными яблоками, крупными и пунцовыми, как гранат.
Она, наверное, намеренно не додала Сормову пару рублей сдачи, смело глядя ему в глаза, словно ждала от него какого-то слова. Он взял два килограмма отличных яблок, которые будут сбивать тошноту во время шторма. Продавщица бросила ему в пакет и то яблоко, самое крупное и красивое, которое она отложила для себя. Взгляд у нее был призывный и озорной.
Куда ж ее приглашать, размышлял Сормов, если сплошной цейтнот. Через полчаса надо быть на борту парохода. Может, договориться на потом с этим румяным созданием? Эх, яблочко, кому достанешься! Но его в этот момент стало оттирать от весов плечо тетки крупной комплекции, ей тоже нужны были яблоки. В ящике их оставалось немного. На всех явно не хватит. Это последние…
На судне он узнал, что идут в "закрутку", встанут на линию ФРГ – Бельгия. Будут мотаться по Западной Европе несколько месяцев без захода в родной порт. По подсчетам выходило, что вернутся в порт только весной.
Сормов вспомнил, как они однажды возвращались после "закрутки" в апреле. И пришли не они, а с пассажирами. За сутки до подхода в порт в Южной Балтике на полубак опустилось живое перламутровое облако. Как раз пошел снежный заряд, задул пронизывающий норд-ост, и ветром это облако стало рвать на части и разносить по сторонам. Облаком, как оказалось, была стая скворцов, возвращавшихся домой в своих цветастых весенних нарядах.
Скворцы сидели на мачте и лееерах, притихшие и доверчивые. Самые смелые из них временами начинали свистеть и щелкать. Они летели в родные края в неблагоприятное время. Через неделю это было бы безопаснее и легче. Но птицы словно боялись опоздать к какому-то только им известному часу на родине. Они чувствовали свое время, боясь потерять его лучшие мгновения. Когда берег показался впереди по носу корабля, нарядная стая скворцов вспорхнула над судном и с легким шумом отделилась в сторону береговой черты, опережая пароход и спеша начать свои апрельские хлопоты.
Когда, вслед за птицами, мы пришли в порт и ошвартовались в торговом порту у пятого причала, в городе вовсю шумела весна. В садах пахло талой водой, на полях пробивалась первая зеленая травка. На апрельских улицах торговали подснежниками. В женских парикмахерских образовались очереди, ведь женщины, как и птицы, первыми чувствуют весну. И вовсю пели скворцы, сверкая на солнце своим праздничным оперением. Самые хозяйственные из них уже таскали соломинки и веточки, обустраивая гнезда. В это время нелегко было найти никем не занятый скворечник где-нибудь на высокой березе или на липе. Разве что только на балконе нового многоэтажного дома…
Георгий Сормов вспомнил о тех скворцах, когда судно отвалило от причала и стало разворачиваться на нужный курс. В каюте он высыпал на диванчик свои красные яблоки, нашел самое большое и красивое и долго хрустел им. Он также принес с собой буханку подового черного хлеба, запах которого сразу заполнил все пространство каюты. Однако аромат яблок был тоньше и поэтому не исчезал, распространяясь по корабельному пространству. Он думал о том времени, когда они вернутся вместе со скворцами домой, и на улицах будет вновь весна и много птиц. А на лотках начнется торговля зелеными огурцами из парников. И все лоточницы будут красивыми и бойкими в это время, как та девчонка с ярким румянцем на щеках, у которой он успел купить сочных красных яблок… |
