За двадцать минут до полуночи судно отдало швартовы, и мы двинулись по морскому каналу на выход в открытое море. Город провожал нас яркой иллюминацией, каждое его окно в многоэтажках на берегу канала светилось торжественно и загадочно, улицы были пусты. С неба летели мириады пушистых снежинок. Салон команды при всей расторопности судового повара Безоглядова, конечно, не мог заменить домашнюю обстановку, атмосферу семейного праздника. Но не падать же духом вконец. Нарядили маленькую пушистую елочку, по-мужски сервировали столы, выставили шампанское и водку. И когда забили куранты, каждый подумал о своем доме, представил себя за столом рядом с близкими людьми.

Новый год наступил всюду: на земле и в море. Он пошел дальше, а вслед за ним по Балтике полным ходом двинули и мы своим курсом. Но, как говорится, как начнешь год, так и дальше будет. Это пессимистическое наблюдение начало подтверждаться с первых дней рейса. В открытом море не было ласковых, пушистых снежинок в воздухе. Задувал норд-вест. Над волнами клубился холодный пар. Два дня подряд мы окалывали лед на судне. За время, пока длился переход до небольшого шведского порта, палуба периодически окатывалась водой, а мороз делал свое дело.

Мачта на полубаке превратилась в ледяной бугор: по форме он оказался схож с фигурой белого медведя, вставшего на дыбы. И во всей этой глыбе льда только в том месте, где висел сигнальный фонарь, протаяло круглое отверстие, из которого лился желтый свет. И поэтому весь этот ледовый нарост еще больше напоминал огромное белое животное с одним глазом. Поручни на полубаке, за которые обычно берешься руками, по толщине такие же, как стойки в городском трамвае, теперь превратились в скользкие бревна. Крышки трюмов покрылись крепким прозрачным ледовым панцирем. На палубе образовался настоящий, словно на заказ залитый, каток. Все делалось морской волной на совесть, педантично и, казалось, навечно. И, если ей не противостоять, можно без плеска уйти на дно. Кому-то достался пожарный топорик, кто-то выбрал небольшой ломик, мне попалась увесистая кованая пешня. Надо было разбить перемычку льда, прихватившую крышки грузовых трюмов к основаниям. Да и на самих крышках лежало не меньше ста тонн льда, на которые никак не были рассчитаны домкраты трюмов. Все было бы терпимо, но такой каверзы от мороза никто не ожидал: подошвы кирзовых сапог на таком холоде выгибались в лодочку, и удержаться на гладком льду было делом фигуриста. Приходилось лавировать, балансировать и стараться не ударить пешней по своей ноге.

У каждого из нас были разные навыки борьбы за живучесть судна. Старый матрос Борцов знал в этом толк. Тюкал себе ломиком только в самом нужном месте, умело высвобождал стальной трос лебедки. Одним словом, заядлый любитель подледного лова, которому известны наперечет все рыбные банки на Балтике, где пасется треска. Такой матрос заменит подвахту из трех человек. Крупная голова с благородной лысиной, роста  маленького, но зато - фигура борца. В парилку ходит всегда в лыжной шапке и со своим, иначе не скажешь, уставом. Сегодня для бани у него с утра все наготове. А иначе на такой работе, как сегодня, задубеешь, если не знать, что после обеда загорелась сигнальная лампа “сауна”, что медленно удлиняется на термометре в бане столбик ртути.

Второй помощник капитана Романян давно бегает по палубе с ломиком в руках и синей тенью на лице. В тонких штруксовых брюках и легкой курточке много не наработаешь, но наверняка схватишь одну из множества простудных хвороб. Для него сегодня одно спасение - там, в судовой бане. Молодые матросы Тютчев и Коршунов тоже заняты околкой льда, один отбивает крупные льдины с крышки трюма, а другой сталкивает их за борт. Сброшенные в воду льдины неохотно отплывают в сторону. Тютчев мечтает: “Хорошо бы сейчас в Африку уйти, лед бы сам растаял! И нам благодать...” Коршунов в ответ бьет с остервенением по толстому ледяному пласту. А потом спрашивает: “У боцмана веники не кончились?” Коршунов пытается представить запах распаренного березового веника, но на сыром, холодном ветру у него это не выходит.

Боцман работает, как зверь, за троих, как и положено хозяину палубы. Он знает: лед можно околоть только вручную, и времени на это дано в обрез, иначе будет задержка с выгрузкой по вине экипажа. На штормовую погоду с обледенением план скидки не дает. Боцман Ферапонтов знает, что раз речь пошла про Африку, значит, выдыхается народ, а Тютчев начал сачковать. А в мыслях у него - предбанник, где тепло и сухо, а не то что здесь, на открытой всем ветрам палубе. Лед крошится, не поддается топору, словно старое сучковатое дерево сопротивляется каждой щепкой. Пешня, весом в пять килограммов, после часа работы кажется трехпудовой. Крышки трюмов намертво примерзли к комингсам, приходится вырубать каждый сантиметр стыка. Брезентовые рукавицы превратились в пластины из толстой жести, гнутся с трудом и совсем не греют руки. Но что самое интересное - потом будет казаться обычным и будничным делом. Несмотря на то, что начальник радиостанции выпустит свежую “молнию” в стихах, где будет отражена борьба со стихией и стойкость наших моряков, не отступающих ни перед какими преградами. И будем друг над другом подшучивать, вспоминая минуты будничного героизма.

Наград не будет, потому что все компенсирует баня, - там как раз сейчас медленно накаляются камни в железном коробе. Баня спишет все: усталость, досаду, растяжение мышц и натяжение нервов. Только в предбаннике вдруг осознаешь, как славно мы все поработали, и что значит дружный коллектив, сумевший справиться с очередной каверзой морской зимней стихии. Судно освобождено от ледовых оков, приведено в рабочее состояние. Куски этого панциря плавают теперь возле бортов, не угрожая всей своей массой потянуть судно под воду, как не раз бывало в морской практике. На шкале термометра в сауне плюс семьдесят градусов, а на палубе минус двадцать, и дует сырой, пронизывающий ветер. Перепад в девяносто градусов действует безотказно. Любой грипп сойдет на нет.

Первыми в баню лезут слабаки, вроде Тютчева и Коршунова, это как раз по ним такой “цельсий”. Им больше пятиминутки не надо, да и не понимают они в этом действе толк, весь смысл не представляют. Боцман Ферапонтов еще и веник не принес с полубака. Они у него в плотницкой дожидаются каждый своего часа. Березовые, после двадцатого июня ломаные. А у второго механика Варчука и матроса Борцова еще свои имеются, из дубовых веток вязаные. Эти любители только дожидаются своего банного времени. Не время париться, температура только к ста градусам подползает. Пусть другие веники березовые поразмочат как следует, да и повыскакивают из парной один за другим. Они думают, если посидел в общей сложности в парилке у раскаленных камней, минут пятнадцать, повыгнал из себя палубный озноб, то и все дело сделано? В предбанник вышел разморенный и красный, как рак, заглотил бутылку “Пепси-колы”, то и баня хороша? Нет, это только четверть бани.

Смеются над такой баней второй механик Варчук и матрос Борцов. Их черед только настает. Шкала термометра поделена на сто десять градусов. Выше только буква “Ц”, значит, по Цельсию. Вот когда столбик - за отметкой в сто десять градусов, тогда им - дорогу, разойдись, народ. Но для этого надобно два тазика - один для березового веника, другой - под дубовый. Мяты пучок, листов смородины, и вишни - к нему. Да в пузырьке чуток осталось, дух эвкалиптовый ничем не заменишь. Все это плескается на камни в парной, где и африканский зной прохладой кажется. Теперь небольшую приборку делаем, насорили горе-парильщики, порастрепали веник березовый по всей парной. Прежде чем веником стегаться, выдержи его хорошенько в горячей водичке, он тогда сам по телу знойной метелью пройдется, ни одну клеточку не забудет. А то стегаются без чувства и толку.

Невелика парилка, да на то и сауна. Сосной изнутри обшитая, она уже набрала тепла, заполнилась жаром. Во всю стенку - видение. Сидит морской царь с трезубцем в большой деревянной бадье, тоже парится. С одного боку русалка льет на его крепкое мужское тело из кувшина воду, а с другого вторая красавица подает царю морскому жбан с пивом. Был как-то на судне свой художник, выжег на стенке эту картину на память. Он же вырубил из метрового полена и повесил в предбаннике вывеску “Сауна”. Кленовые сучья ошкуренные развесил по стенке. Получилась вешалка в виде оленьих рогов. Оригинально. Пошел дух березовый, хлынул аромат садовый. Ложись на полку и, закрыв глаза, гуляй себе по светлой березовой роще, прохаживайся молодым дубняком. Пахнет разнотравьем, стоит пару капель эвкалипта на раскаленные камни плеснуть, распарить лист вишневый и смородинный в горячей воде. Вот тебе, пожалуйста, погожий июньский вечер, вдыхай летний бальзам на здоровье!

Заходят Варчук и Борцов в парную по очереди, чтобы вылежаться на полке вволю, поработать веником самолично. Да и мысли в такие минуты у каждого свои. У Борцова, может , мысль об отгулах  да о том, чтоб на подледную рыбалку поспеть на сига. Он хоть и банное тепло любит, а в общем-то предпочитает крепкую зиму.

Варчук любит смотреть на морского царя с русалками. Много общего у него с ним. Такой же мослатый сорокалетний мужик, и так же бабы вьются вокруг, как эти гибкие, полногрудые русалки. Квартира однокомнатная есть, на “Жигулях” ездит, а вот жениться до сих пор не вышел случай. А пора, видать, иначе откуда взялась в последние годы у него причуда - цветами комнатными обзаводиться. Даже на валюту их покупает. Вот недавно взял в шведском порту жестяную баночку с небольшим цветком. И всего-то стебель один виден, а уже цветет красными бутонами. Другой на это  свои десять крон в жизнь не потратит. А эта ерунда: за газетой “Реклама” очереди выстаивать, когда и так времени на стоянках в порту в обрез. И все из-за рубрики “Знакомства”. И газету сюда в парилку не надо, они у него все в голове. По крайней мере те абоненты, в которых что-то есть, какая-то изюминка. Хотя бы эта “84-5-12-а”:

“Женщина 24 лет, рост 170 см, по характеру спокойная, к окружающим очень внимательна. Верю, что жду не напрасно знакомства с надежным мужчиной не старше 35 лет, желающим обрести подругу жизни. Внешность приятная, одеваюсь со вкусом. Замужем не была”. Чем-то похожа она на эту русалку, которая подает морскому царю жбан с пенным пивом. Всякие сравнения приходили на ум Варчуку, когда он отдыхал в сауне. Мыслей было много, они шли бесконечной чередой, пока дверь не распахивалась и не врывался сменщик по парной. Приходилось охолонуться, скользнуть в ванну, наполненную чистой морской водой. Здесь мысли принимали четкий порядок: скоро на вахту, поэтому все остальное - до следующей бани. А эту - пора выключать поворотом рубильника. А жаль, хороша была сегодня банька! На второй день в сауне устанавливалась тишина и покой, пахло сухим деревом, а на круглом оконце лежал никем не замеченный дубовый лист бледно-зеленого цвета. И только морской царь продолжал свое вечное купание в большой деревянной бадье, окруженный полуобнаженными русалками. Гвозди на бадье художник вырисовал с особой тщательностью, как настоящие. Рука так и тянулась рука потрогать, - не железные ли они.

На следующий день мы прибыли, наконец, в этот маленький шведский порт Оксельзунд. Он чем-то напоминал российский порт Светлый, где мы грузились углем. Такой же укромный, с маленькими улочками и небольшими причалами. В гавани, на чистой воде, плавали утки, чайки и лебеди. К нашему трапу иногда подходил кто-нибудь из местных жителей и спрашивал по-русски: “Водка?” Когда ему объясняли, что не торгуем и не держим такого добра, гость не понимал, повторяя свою просьбу, а затем уходил с обидой на лице. Там, где кончался причал, громоздились вековые гранитные скалы, поросшие хвойным разнолесьем. Над городком высилась лютеранская церковь, сооруженная, видно, недавно. Она была оборудована на современный лад. На огромных кубических основаниях из стекла и бетона крепился шпиль из четырех балок серого цвета. Под балками висели колокола механического боя. Впереди, по носу, вслед за нами пришвартовался рудовоз из Монровии. Под его либерийским флагом наверняка скрывалась принадлежность к одной из западноевропейских судовладельческих компаний. Он также, как и мы, попал в ледовую эпопею. Но, в отличие от нас, там палец о палец не ударили, чтобы освободиться от наледи.

На нем вместо мачт громоздились бесформенные ледяные столбы, по бортам нависли мощные голубоватые сталактиты. Даже на иллюминаторах, как решетки, намерзли толстые сосульки. Там, по всему видать, надеялись только на господа бога, - авось пронесет, вместо того, чтобы взяться за топоры и ледорубы. И когда на наш борт прибыл агент, представляющий фирму - получателя груза, он с удивлением осмотрел судно. Проходы по бортам были чисты, как тротуары в образцовом городе, на крышках трюмов можно прогуливаться, словно по променаду, не боясь поскользнуться, трап посыпан песочком - не сорвешься. Закончив оформление документов, агент, молодой учтивый человек, спросил с интересом у капитана, не тяжело ли было экипажу справиться с обледенением в открытом море. Капитан отшучивался: “Баня помогла”. Агент понял ответ всерьез: “Баня, русская баня? Могу я взглянуть?” Пришлось отвести шведа в “финскую баню с русским уклоном”, по выражению стармеха - судового “деда”.

Спецы из машинной команды своими руками сделали сауну. Правда, дело ограничилось только внешним осмотром судовой достопримечательности. Гость долго рассматривал картину на стенке в парилке, изображавшую морского владыку с двумя ладными русалками в момент купания в деревянной бадье. “О-кей, о-кей, - повторял он, показывая пальцем на жбан с пивом, который одна из русалок подавала царю глубин. А глянув на красиво выписанных русалок, агент весело подмигнул капитану. Дотошно оглядев все это хозяйство, агент понимающе кивал головой, когда ему объяснили процедуру банного действа. Он то и дело поднимал большой палец правой руки вверх, выражая свое одобрение. Под конец он выразил большое сожаление, что не может принять предложение попариться по методике Борцова и Варчука. Ему надо было успеть еще на два прибывших в порт теплохода и совершить там свои формальности.

Собравшись уходить, он долго мялся, подыскивал в уме какое-то слово, пока, наконец, капитан не догадался, какое “дерево” он просит. Пришлось объясниться жестами, чтобы выяснить суть просьбы визитера. “Боцман, выбери ему веник попышнее”, - окончательно догадался капитан. Боцман принес из шкиперской пахучий на морозе веник из березовых веток. Агент обрадовано потряс им в воздухе, поблагодарил и направился к своей машине с дипломатом в одной руке, а с сухим березовым веником в другой. У машины он еще раз обернулся и помахал подарком. Дело было к вечеру, мороз крепчал, задувал сильный норд-вест, поднимая метель. Хорошо в скандинавскую погоду попариться в жаркой русской баньке!..