...Их у Феликса было два десятка. Пара черных: голубь два на три - это когда с одной стороны хвоста два черных пера, а с другой - три. С ним в паре жила голубка белохвостая. Пару белых Феликс приобрел у Вити, сорокалетнего мужика, за семь рублей. Тот запил, и сам пришел к Феликсу, хотел породистых белых оставить в надежных руках. А синемурую голубку Феликс осадил на днях. Утром вышел на улицу с портфелем, глянь в небо - там “стоит” порхающий шарик - как раз над его голубятней. И такой лёт идеальный. А для голубятника чужак в небе - это “Боевая тревога”.

Феликс молнией метнулся назад в калитку, на бегу забросил портфель в палисадник. Еле успел добежать до голубятни, турнуть свою стаю. Поначалу чужачка сторонилась стаи, которую поднял Феликс, круг за кругом уходила ввысь, увлекая стаю за собой. Только там, в голубом поднебесье, она вошла в стаю, затерялась среди черных точек в утреннем синем небе. Потом вся стая покрылась, ушла за облака, а Феликс целый день прослонялся во дворе, забыв про уроки, про недавний вызов матери к директору школы за пропуски занятий. Феликс терпеливо ждал, ощущая азартную дрожь в груди, когда голуби выпадут, наконец, из белой пелены облаков над родным домом.

Они вернулись, когда солнце скатилось к горизонту и окрасило небо в нежно-вишневый цвет. Голуби пришли со стороны солнца, и стая садилась, расцвеченная сочными закатными красками. Такие минуты Феликс любил, из-за них и тратил в ожидании целый день. Чужак пришел вместе со стаей. Синемурая голубка, пугливая и недоверчивая, так и не зашла в пятак голубятни, пока Феликс ночью не влез на дом и не поймал руками на коньке крыши теплый комочек. Для нее у него нашлась пара - молодой синий голубь с широким дымчатым хвостом.

Гордился Феликс и парой красных, приобретенных у таксиста за червонец, выигранный в спортлото. Был у него и пестрый голубь, от которого рано или поздно следовало избавиться, но рука не поднималась. Этот голубь оказался кувыркуном и портил всю стаю, при полете начиная вертеться через голову, подавая дурной пример. Голубиный строй ломался, красивого лёта не получалось. Каждый раз Феликс давал себе слово, пока голуби летали в небе, открутить сегодня же этому безобразнику голову, но затем понемногу отходил, откладывая это дело на следующий раз.
Своими руками Феликс отстроил добротную голубятню на четырех высоченных столбах. Можно сказать, как следует на ноги встал. Теперь по воскресеньям на базаре, где имели обыкновение собираться такие же любители, как он, с Феликсом за руку здоровались известные люди. Шишкинский, семидесятилетний дед, имевший две голубятни, каждая размером с финский дом, едва завидев его, махал рукой, мол, давай быстрей, есть новости. Боцман из тралфлота, которого все звали Жорой, хотя тот и был уже на пенсии, кричал басом: “Феликс, ты опять мою белую осадил?” А Петр Аполлонович, полковник в отставке, ведавший распределением зерна по линии общества птицеводов, уважительно спрашивал, нет ли у него проблем. Теперь многие с Феликсом не “ловились”, а поймав его голубя, приносили назад, потому что почти каждый день тот ловил по два-три чужака и всегда безвозмездно возвращал хозяевам.

Время летело. Однажды Феликсу вручили повестку, его призывали в армию. Проводы были шумные. Плакала невеста Вера, обещая ждать и смотреть голубей. Мать Феликса подтвердила, мол, не волнуйся, сохраним твоих крылатых. В последний раз поднял Феликс свою голубиную стаю и поехал к военкомату. От старой крепости, где их собрали, увидел он, как голуби ходили кругами над родной крышей, поднимаясь все выше и выше.

...Вернулся Феликс из армии, глазам не поверил: голубей еще больше стало. У многих пар птенцы вывелись, несколько голубей сами приблудились. Мать с Верой корма не жалели, выполняли наказ Феликса на совесть. Голубей сберегли, да те так обленились, что ни в какую не хотят летать. Стал их Феликс гонять по всей улице - с дома на дом, с трубы на трубу. Соседи посмеиваются, мол, и армия не помогла, остался ветер в голове. Да только Феликс на все эти разговоры - ноль внимания.
Правда, теперь надо было выкраивать время на другие дела. А тут еще шоферить пошел. Пока машину в гараж отгонит, пока с Верой в кино сходят, времени на голубей и не остается вовсе. Поженихался Феликс еще с годик, да и предложил Верухе руку, сердце и... голубей.
Поначалу молодая жена про голубей в домашних разговорах не вспоминала; по утрам выходила кур кормить, и голубям пару горстей бросала. Все вроде шло нормально. Наступление пошло с тылу. Часто стал приводиться в пример муж сестры: “Вон Витька: как в море пошел, так и “Жигули” взяли, скоро в кооперативе жить будут, а мы из этой голубятни и не вылезем”.
С жильем, конечно, у них дело обстояло совсем неважно. Второй этаж старого немецкого особняка с конусными стенами и маленькой кухней и впрямь походил на голубятню. Это до женитьбы комната в десять квадратных метров казалась им голубиным гнездышком. А появилась на свет Аленка, масштабы изменились, появились новые проблемы.

Феликсу все эти дела житейские сперва были до лампочки. А потом он постепенно стал прозревать. Все верно, оказывается, и квартира нужна, и машина не помешает, и деньги нужны, чтобы, как где-то прочитал Феликс, о них не думать. “Жигули” должны быть вишневого цвета. Этот цвет ему нравился, его он часто наблюдал, когда голуби возвращались вечером домой от солнца. Солнце в это время похоже на крупную вишенку, которая медленно катится к краю горизонта, как по большому столу, и вот-вот упадет. И будет он глядеть на эти “жигули” с третьего этажа красивого кооперативного дома. Странно, думал иногда Феликс, мои или не мои это мысли. А впрочем, мысли как мысли.

Стояли апрельские чистые дни. Земля наполнялась влагой, а небо - светом. Феликс часто думал о природе. За поселком протекал ручей, вдоль него чередой росли дуплистые ветлы. Был там и луг, настоящий, заливной. Феликс любил запах свежескошенной травы, когда она чуть-чуть подвянет. Они с Вероникой несколько раз целовались в таком стогу и пьянели от радости. Тогда все вокруг было прекрасным, и небо - без единого облачка.

Но сейчас все по-другому. Не дойти до ветл, не пройтись по покосу. И голуби становятся помехой в жизни. Верка особых претензий не ставит, но и дураку же ясно, что если пойти в море, то с этим надо кончать. А на том месте, где голубятня стоит, как раз солнечный пятачок, можно помидоры высадить или клубнику. Не помнит Феликс, кто это сказал, но было кем-то сказано.
Устроился Феликс в морскую контору быстрее, чем ожидал. Хоть и сам торопился писать разные анкеты, автобиографии, в отделе кадров долго не волокитили. Через три месяца ему вручили направление на теплоход “Парижские коммунары”. Насчет голубей решение созрело само собой. Возьму на судно, да и выпущу где-нибудь подальше. Первый рейс оказался в Западную Германию.
...Когда Феликс появился на трапе с большим деревянным ящиком в руках, вахтенный матрос, которого он должен был менять, спросил: “Что за багаж?” - Феликс помолчал, потом пояснил: “Техснабжение механик попросил занести”.

Голубей Феликс разместил на полубаке в сухом трюме, в котором боцман хранит всякое имущество. Тут стоял ядреный запах промасленных канатов. Феликс еще не решил окончательно, как он их выпустит, и где они останутся. Он каждый день потихоньку наведывался в хранилище к голубям, приносил им хлебных крошек и пшена. Голубям было тесновато в ящике, но выпустить их в трюме было нельзя: втиснутся куда-нибудь в щель и погибнут. Но долго так их держать бессмысленно. Через два дня будем в Любеке, размышлял Феликс, там и покончу с ними. Он теперь жалел, что затеял эту мальчишескую выходку - выпустить голубей именно за границей. Романтики захотел, дятел инфантильный, клял себя Феликс после отхода...
В рейсе помощник капитана по политчасти выступил с лекцией о положении в ФРГ. Там началось размещение ядерных ракет первого, ясно по кому, удара, поднимали голову разного сорта реваншисты и фашисты, требовавшие пересмотра послевоенных границ...
Феликс все это слушал и вспоминал детство. Они часто пацанами ходили копать патроны на месте разбитых, еще немецких, складов. А однажды из того самого ручья с ветлами на берегу, где заливной луг и пахнет свежескошенным сеном, экскаватор выкопал авиабомбу, похожую на огромное муравьиное яйцо. Она отчетливо сохранилась в памяти Феликса: с шершавыми боками и ржавыми оспинами. У Феликса и мать воевала. Она была связисткой, прошла всю войну до Кенигсберга. Здесь же и осталась на постоянное жительство после того, как город получил новое название - Калининград. Вспомнился и дядя Жора из поселка, безногий, мастеривший всем в округе посылочные ящики. Часто, напившись, он кричал какие-то военные команды.
Когда дядя Жора помер, из областного военкомата приехал офицер, сказавший надгробную речь. Оказывается, был он гвардии майором, героем-танкистом, полным кавалером ордена Славы.

Одно время в городе, где жил Феликс, после войны приобрело размах символическое стремление к миру. Изображение голубя считалось знаком мира и дружбы. На многих предприятиях строились коллективные голубятни, а при каждом новом доме обязательно ставилась деревянная голубиная будка. Голубей выпускали на городской площади в дни всенародных праздников. Феликс помнил те времена, когда каждый мальчишка мечтал держать голубей, чтобы в праздничный день выпустить их, белых, красных, синих, в чистое послевоенное небо.
И теперь у Феликса возникла ясная, живая мысль: выпустить своих голубей в центре немецкого города, так сказать, продемонстрировать миролюбие фрицам. Детская, в принципе, мысль, но Феликсу она понравилась. А то вечно его упрекали еще со школьной скамьи: нет у тебя общественной активности, пассивен, мол, ты, Феликс, во всех патриотических начинаниях. Как будто, в самом деле, он ни на что не годный гражданин. Правда, Феликс понимал, что такое дело надо согласовать с командирами судна, но этого ему не хотелось. Он не привык с детства отпрашиваться куда-то, выпрашивать что-то. Тут у него сказывалась натура вольного голубятника. Да и что он такого делает. В конце концов, мои голуби, как хочу, так и поступаю с ними...

Феликс то и дело заглядывал в штурманскую рубку, видел, как третий помощник прокладывает на карте курс судна. Карандашный след протянулся вдоль польского побережья, затем повернул мимо портов ГДР к западногерманскому берегу. По карте казалось, что не так-то далеко от родного города, но в пересчете на километры расстояние становилось огромным. Феликс в душе тайно надеялся убить двух зайцев: войти в историю среди голубятников, выпустив свою стаю не где-нибудь, а в Западной Германии, и одновременно таил надежду, что голуби все-таки вернутся домой, ведь у него лучшие голуби края...

И вот, наконец, Любек, старый немецкий город, в прошлом свободный ганзейский порт, имеющий восьмивековую историю. Каким-то образом он почти целиком уцелел во вторую мировую войну. Видать, союзники имели тут свой особый интерес, кроме любви к старой готике.

В город Феликс собирался долго, ломая голову, как разместить голубей в спортивной сумке. Пацаном он часто приносил голубей с базара за пазухой, знал, что ничего им не сделается. И сейчас птицам придется немного потерпеть, через полчаса они получат полную свободу, потом и приведут себя в порядок. Обьемистая сумка вместила всю голубиную стаю. В город Феликс вышел вместе со старшим механиком и боцманом. Меньше трех человек по правилам с судна не выпускали. Спутники пошутили: “Ты, Феликс, не иначе как какую-то контрабанду выносишь, смотри, не загреми под фанфары”. Скоро они попали на центральную площадь города. Здесь тянулись бесконечные ряды фирменных магазинов с просторными витринами, в которых красовались тонконогие манекены в женских нарядах. Рекламные плакаты на стенах кричали о лучших в мире марках сигарет и автомашин, предлагали консервы для кошек...

У старой кирхи Феликс чуть не наступил на поделки из серебра, разложенные мелким ремесленником прямо на тротуаре. От своей неловкости он еще больше разволновался, в голове застучала одна мысль: где выпустить голубей. Только бы его не остановили сейчас. Встреченный полицейский с подозрением оглянулся на “тройку” Феликса. А главная торговая улица жила своей беспорядочной жизнью. Здоровенный парень в потертых джинсах придерживал на поводках двух карликовых лошадей. Чтобы их погладить, надо было бросить пару монет в большую банку, которую владелец пони потряхивал в руке, звеня пфенниговой мелочью. Рядом с ним бродячий музыкант, лохматый, с длинной бородой, бренчал на гитаре. Возле ног у него лежала огромная собака, ростом раза в два выше лошадок. У собачьей морды вверх дном стояла зеленая шляпа с горстью мелких монеток.
Феликс то и дело вертел головой, рассматривал непривычные для него уличные дела, пока его вдруг не потянули за рукав в узкий переулок. Он обернулся и не сообразил сначала, в чем дело. Стройная девица в легком платье настойчиво предлагала идти за ней. Вдали, в глубине переулка виднелась таверна с красным фонарем над входом. Туда и тащила Феликса незнакомка. Тут вовремя подскочил старший механик, который освободил Феликса, резко объяснив девушке: “Цайт нот”. Когда они отошли, Феликс спросил у “деда”, что значили его слова. Тот напомнил шахматный термин “цейтнот”, то есть “нет времени”, “некогда”.

Феликс, наконец, приметил удобное место. У высокой кирхи стояла широкая каменная скамья. Он подошел к ней и поставил свою большую сумку. Мимо проходили люди, бросая взгляды на витрины магазинов, не обращая внимания друг на друга. Медленно в этом уличном потоке шествовала пожилая пара по своим воскресным делам. Среди толпы растерянно оглядывался маленький мальчик, который обогнал свою мать, завидев впереди лошадок. Феликс достал первого голубя и показал мальчугану, тот сразу подбежал к скамье и протянул руки. Феликс дал ему голубя и показал вверх. Мальчишка оказался сообразительным и высоко подкидывал каждого голубя, которого передавал ему Феликс. Сначала они выпустили пару белых, потом семейство красных: голубя с голубкой и трех подросших птенцов, за ними поднялись черные. Последнюю пару, синемурых, Феликс, долго держал в руках. Это была его любимая масть, по цвету схожая с пыльцой на спелых черных сливах. Что-то среднее между сиреневым и голубым. Синемурых Феликс подбросил вверх сам. Сумка опустела.
Прохожие перестали глазеть на витрины, они останавливались и глядели сначала на Феликса, а потом поднимали глаза в открытое небо. Они бы так и не догадались в этот день глянуть в это бездонное синее небо из-за обывательской привычки глядеть на витрины магазинов. Они не были голубятниками и не знали, какое удовольствие доставляет человеку утреннее прозрачное небо, стоит только посмотреть на него во все глаза. Феликс боялся, что голуби засиделись в тесной сумке. Но они, хлопая крыльями над огромной площадью, собирались в стаю и кружили над городской площадью, набирая высоту. К Феликсу подошли его спутники, боцман удивленно произнес: “Ну, ты даешь! Это же акция, понимаешь, политическое дело!”

Мальчонка-немец, который помогал Феликсу выпускать птиц, что-то восторженно лопотал подошедшей маме, роскошной блондинке с открытыми плечами. А Феликсу было одновременно весело и грустно. Ему казалось, что он совершил хорошее дело, какого, может быть, и не придется больше осуществить никогда в жизни. Он чувствовал, что все люди здесь, на площади, чужие по языку и образу мыслей, поняли, зачем он сделал это. Поэтому никто ничего не спрашивал. Все смотрели в небо.
Голуби Феликса ушли в высоту. Они кружили над восьмигранными зелеными шпилями, над готическими кирхами, блестевшими зеленой кафельной черепицей, над старыми домами с красными черепичными панцирями. Птицы делали круг за кругом, не узнавая местность, потеряв знакомые ориентиры. Они никак не могли найти крестовину родной голубятни внизу.
Феликс представил, как затревожились его голуби, поднимаясь все выше, чтобы видеть еще дальше. Как высоко им надо будет забраться в небо, чтобы увидеть родной дом, тот солнечный пятачок, на котором стоит их заветная деревянная будка. От этих мыслей у Феликса защемило сердце. Он, как и всякий голубятник, был слишком впечатлительным и чувствительным человеком, и сейчас вполне мог заплакать.

В это время он заметил, как с окраины города в небе появилась другая голубиная стая. Это поднимались летные голуби. Они были разной масти. Но одно Феликс определил сразу: голубей поднимал опытный голубятник, “засекший” над городом чужаков. Да, голуби Феликса, конечно, оказались чужими в этом небе. Но ему стало легче от того, что и в этом древнем немецком городе живут голубятники, с которыми его объединяет одна страсть.
Прохожие загляделись в небо, забыв о своих неотложных делах. И вряд ли кто в эту минуту думал о том, что безоблачное небо над землей поделено на квадраты, каждый из которых находится на прицеле. Всем сейчас виделось одно большое небо, не имеющее границ и делений. Это только на радиолокационном экране оно разлиновано на отдельные участки. А сейчас над западногерманским городом, стоящим на этом месте не одно столетие, кружатся в заоблачной выси две голубиные стаи. И чем выше они поднимаются, тем дальше видят птицы своим зорким глазом.

Феликс испытывал в эти минуты особое волнение. Это был не только азарт голубятника, который любуется превосходным лётом своей стаи, который надеется, что его голуби уведут чужаков, пересилив на очередном круге соперников, к родной голубятне. Феликс чувствовал в груди и знакомую азартную дрожь, и гордость за своих голубей, показывающих местным знатокам отличный лёт, и удовлетворение человека, совершившего благородный поступок. Вот он выпустил в небо на свободу своих голубей, и все любуются ими, не только голубятники, но и просто прохожие, которых на этой площади тысячи.
Конечно, думал Феликс, медаль мне за это не дадут, но главное в том, что все мы здесь, трое советских моряков и западные немцы на этих пахнущих историей улицах, говорящие на разных языках, смотрим в одном направлении туда, где в просторном и прозрачном небе летают голуби, которых издавна люди считают символом мира.

Скоро над городом можно было наблюдать одну большую стаю голубей, пестревшую на солнце разноцветьем. Она поднималась все выше и выше, пока голуби не превратились в едва заметные на небе темные точки. Феликс знал, что его голуби способны летать несколько часов, что они поднимутся еще выше, стараясь найти приметы родного гнезда. От них теперь не отстанут и чужаки. И еще неизвестно, в каком месте на земле голуби сядут. В душе у Феликса затеплилась надежда на возвращение голубей к красной деревянной будке на улице Холмогорской. Бывали случаи, когда голуби находили дорогу домой за тысячи километров…

PS.
Визу Феликсу все-таки прихлопнули. Однажды в порту Гамбург он зашел с попутчиками по увольнительной “тройке” в миссию спасения для моряков. Там побратались с датчанами, выпили за дружбу между народами, разбрелись кто куда. Феликс оказался попроворнее всех, улегся калачиком на зеленом сукне бильярдного стола. Там его отыскал первый помощник капитана, обьявивший ЧП на судне, когда группа – тройка явилась не в полном составе. Вердикт комиссии пароходства по кадрам загранплавания оказался суровым – лишить допуска. Вспомнили и докладную от судового “информатора” про голубиную историю во Фленсбурге. Надо же взрослый мужик, а такое отчудил – выпустил советских голубей в небе над Германией. А если он завтра устроит там салют в честь 40-летия победы над фашистским рейхом. Дело-то, конечно, хорошее, но без решения парткома опять-таки крамола.

Устроился в итоге Феликс слесарем-дизелистом на плавучей мастерской на Правой Набережной, лечит теперь, как он сам с гордостью говорит, сердца больших кораблей. Живет все там же в поселке Октябрьском. Это сразу за пивной налево. Его все знают. Индоуток мужик разводит. По сотне штук за сезон имеет. Если вы не пробовали мясо индоутки, то, вы, по мнению Феликса, много потеряли, это всем уткам утка. Это вам не какие-нибудь ножки Буша. Опять же патриотично, Феликс сам себя ныне именует отечественным товаропроизводителем. И самогон у него классный, разных марок: на крапиве, зверобое, ромашке, васильках настоенный. Наш герой вступил даже в партию под названием «Народная», хотя поначалу хотел пойти в Жириновскому, но, поразмыслив, решил: «Нет, раз у него отец был юристом, значит, и Вольфович, наверное, тайный мент». Выпив, Феликс любит мемуаризировать про то, как он в море ходил, как голубей над Германией в голубое небо выпустил, как в Гамбургском интерклубе на биллиардном столе с кием в обнимку спал. Он теперь всем посторонним один совет дает: главное в жизни - всегда оставаться самим собой.

Источник: http://www.adov.narod.ru/proza.html