Капитан Лепнин стоял на чердаке длинного трехэтажного дома; большая часть крыши была сметена снарядами; лишь в дальнем от реки конце стропила сохранились, их посбило с мест, покорежило, перетасовало, но не сожгло, не сбросило вниз; а у торца даже черепица уцелела, и еще она уцелела рваным красным пятном над квадратным отверстием, ведущим вниз на лестничную площадку, — под этим-то черепичным пятном, наклонно висящим над головой, и стоял капитан, прячась от пуль.
В руках он держал бинокль, но и без бинокля отлично видел всё, что его интересовало. А интересовала его крепость, фасад которой вздымался в трехстах—четырехстах метрах от дома. По
углам фасада стояли высокие башни; под их остроконечными готическими крышами чернели узкие окна, похожие на бойницы, и такие же узкие окна заполняли тремя рядами пространства между контрфорсами на многометровой фасадной стене. Мысленно матерясь, капитан Лепнин думал о том, что окна эти нашпигованы стволами винтовок, автоматов и пулеметов, идти здесь в атаку значит положить на мостовой перед крепостью всех, кто еще остался от батальона за двое с половиной суток штурма города.
Начало атаки назначено на тринадцать часов, и у капитана Лепнина было время для раздумий: он вышел на свой рубеж утром и мог передох¬нуть, пока подтянется сосед с юга. Судя по звукам боя, сосед был уже недалеко: из-за крепости доносился густой стрекот автоматов, рвались гранаты, — похоже, фрицев выбивали уже из развалин на ближних подступах к крепости.
У капитана было время, и он думал, что, может быть, стоило попробовать взять крепость ночью с ходу, пока фрицы не пришли в себя после форсирования реки, однако высшее командование приказало остановиться, какие-то обстоятельства заставили его это сделать, скорее всего расчет на капитуляцию, и вот результат: никакой капитуляции нет, придется идти в лобовую атаку.
Да, в лобовую, поэтому он, комбат Лепнин, должен что-то придумать, изобрести, здесь нельзя атаковать так, как вчера и позавчера, когда батальон продвигался вперед по развалинам разбомбленных, превращенных в сплошные руины зданий. Одно дело выкуривать вражеских солдат из руин и совсем другое — брать крепость; бомбили и дома за рекой, и крепость одинаково, но дома развалились, а башни стоят, черт бы их побрал.
Капитан поднял бинокль к глазам, окинул пространство за рекой — там лежали развалины, целые кварталы были сметены с лица земли; у самого берега рваной цепью горели лесные склады, огонь то ослабевал, то усиливался, будто кто-то невидимый дирижировал сатанинской пляской; на горизонте — там была железнодорожная станция, ее брали солдаты Лепнина вчера утром — к серому апрельскому небу тянулся столб мазутного дыма; всё пространство было затянуто сизой мглой, воздух густо пропитан запахами горелой земли, камня, металла, пороха, от них подташнивает и всё время хочется откашляться.
Опустив бинокль, капитан Лепнин снова перевел взгляд на крепость, на развалины перед ее фасадом, которые придется преодолеть, прежде чем доберешься до ворот. На всем пространстве лежали груды кирпича, похожие во мгле на скифские курганы, дыбились железобетонные плиты, торчали стальные двутавровые балки. Здесь была не то библиотека, не то опера, строение в добрых полквартала; во время учения комдив, ткнув в него на макете указкой, сказал Лепнину: «Твой участок. По последним данным авиаразведки, зданьица этого уже нет: помогли союзнички, разбомбили...» Полковник любит уменьшительно-ласковые словечки: «зданьице», «пушечки», «батальончик», «лейтенантики», они привычны в его лексиконе, но то, как он произнес «союзнички», насторожило Лепнина, почудилось язвительное осуждение, и оно было непонятно; смысл осуж¬дения начал доходить, когда глазам Лепнина предстали превращенные в серо-коричневую холмистую равнину городские районы от форта до вокзала и от вокзала до реки, по которым наступал батальон; окончательно всё прояснилось при допросе пленного, одного из взятых в бою за вокзал. «Это был ад, — озираясь по сторонам, с готовностью вы¬кладывал пленный, пожилой капрал с седыми косматыми бровями; Лепнин, допрашивая, поинтересовался, сколько раз бомбили город американцы и англичане. — Они бомбили два дня, всего два дня, но непрерывно, оба дня самолеты висели над городом с утра до вечера, одни, сбросив бомбы, улетали и тут же прилетали другие. И города не стало, города не стало!..» В глазах, в голосе капрала был ужас перед бессмысленной жестокостью войны; может быть, и полковник, командир его, Лепнина, гвардей¬ской дивизии считает эти бомбежки на уничтожение бессмысленными, потому что воевать остается считанные дни, в крайнем случае — недели? Когда догадка пришла в голову впервые, Лепнин заспорил с полковником: поделом гадам-фрицам, да и наступать-то ведь по развалинам легче, чем среди целехоньких зданий, потери куда меньше! Однако сейчас, стоя на чердаке и глядя на разбомбленные кварталы, на руины библиотеки или оперы, Лепнин подумал, что полковник, возможно, не так уж неправ, это здание могло быть неповторимым явлением
архитектуры, как вон та готическая штука на острове, а теперь его нет... Но эта мысль показалась Лепнину неуместной, она была на грани с жалостью, его дело не жалеть, а бить врага; и он отбросил ее, заставил себя думать о предстоящей атаке, о том, как преодолеть руины перед башнями крепости. Наверняка под зданием должны быть подвалы, размышлял он, такое здание не может их не иметь: где же еще хранить реквизит или книги? Значит, его задача — проникнуть в подвалы, если, конечно, после бомбежек осталась хоть какая-то дыра, через которую можно туда пролезть, тогда не надо будет ползти под пулями фрицев. Если это дело получится, не один десяток славян доживет до победы, похвалил себя капитан и, нагнувшись, крикнул вниз, в лестничный проем, чтобы срочно вызвали старшего лейтенанта Корнилова. Корнилов явился со щекой, намыленной белой пеной, отчего фатоватые усики, украшавшие его узкое лицо, показались сейчас Лепнину чужеродными и нелепыми.
— Мыло вытирать или обойдется? — весело спросил Корнилов, ловко выбираясь из квадратного отверстия.
— Обойдется, потому что время не терпит, — ответил капитан Лепнин, в голосе помимо его воли прорвалось недовольство: он не умел спокойно переносить вольностей старшего лейтенанта.
Лепнин объяснил Корнилову задачу: взять автоматчиков и разведать подвалы под этими кирпичными курганами — нельзя ли подобраться к крепости под землей вплотную? Корнилов одобрительно хмыкнул, но тут же озабоченно сдвинул по-девичьи узкие черные брови:
— Ты думаешь, в подвалах нет фрицев?
— Если есть — выбей. По крайней мере в подвалах драться будешь на равных, не то что в развалках перед башнями, где ты весь на виду... Дуй!
Корнилов козырнул и по-змеиному скользнул в чердачное отверстие. Лепнин был уверен, что комроты один сделает всё возможное, чтобы подобраться по подвалам к крепости, однако это еще не решало дела: какие бы ни были выходы из подвала (если они вообще есть), весь батальон через них в атаку не бросишь.
«Неплохо бы продублировать подвалы ливневой канализацией», — думал капитан, прощупывая биноклем каждый метр пространства перед крепостью; ему показалось, что он видит у бордюра брусчатой мостовой, около левой башни, железную лючину, но куда этот люк ведет, в канализацию или, может быть, к кабелям связи? «Если к люку пройти под землей, это уже кое-что, хотя выбраться наверх под пулями будет непросто, но попытаться выскочить внезапно — Корнилов в это время сыпанет по бойницам и окнам из пулеметов — стоит, может получиться неплохо, мои солдаты сразу окажутся у железных ворот. Главное — добраться до них и сунуть взрывчатку, а когда эти железки сметет — дело пойдет...»
Лепнин снова крикнул вниз, вызывая ротного-два и связиста с телефоном. Младший лейтенант Машковец, крупный, неповоротливый, похожий на штангиста-тяжеловеса, с красноватым, будто посыпанным кирпичной пылью лицом, усвоив задачу, заторопился, с шумом исчез в проеме. Появившийся тут же связист, рыхлый увалень с воспаленными глазами, начал по приказу Лепнина вызывать «Резеду», наконец он доложил:
— «Резеда», товарищ капитан, кого там?
Лепнин, не отрываясь от бинокля, показал ему палец, и связист хрипло крикнул в трубку:
— Первого давай! — Через секунду сообщил: — На проводе.
Лепнин доложил подполковнику о своих распоряжениях; тот одобрил их, тем не менее велел третью роту бросить на крепость через развалины под прикрытием дымовой завесы.
— Это отвлечет фрицев от того, что делается под носом... если, конечно, твои гвардейцы подберутся к ним под землей!
Теперь Лепнин мог говорить о том, ради чего вызвал командира полка.
— Надо бы сюда пару пушечек, — сказал он таким тоном, будто речь идет о сущем пустяке: подполковник был неумеренно самолюбив и, если его о чем-нибудь просили, расценивал, случалось, просьбу как намек на его, командира полка, нераспорядительность и недальновидность. — Если не отогнать фрицев от амбразур, покосят гвардейцев, как пить дать... И подозреваю, что у ворот в нишах замаскированы орудия, — ударят прямой наводкой, можно представить, какая будет каша!..
Подполковник перебил, не дослушав до конца, похвалил насмешливо:
— Скромный ты сегодня: «пару пушечек»!.. — И ошарашил Лепнина невиданной щедростью: — Дам шесть, и не пушек, а танков, продумай, где их лучше поставить на прямую наводку.
— Вот это подарок!— Лепнин не мог удержаться от восторга. — Откуда они у тебя?
— Маршал расщедрился. — От радости командир полка забыл спрятать командующего фронтом за номером. — Он предложил фрицам капитуляцию, а они не чешутся, надеются устоять в центре. Значит, надо взять крепость, тогда надеяться больше не на что, и они живехонько сделают «хенде хох». Поэтому к нам сюда кое-что подбрасывают. Могу, кроме танков, дать людей. Потери большие?
— Штабу полка доложено: в ротах меньше половины штатного состава, — сказал Лепнин; командир полка молчал, и он добавил, оправдываясь: — На фортах легли, и переправа на эту сторону дорого обошлась...
— Знаю! — Голос у подполковника изменился, словно сел; добрая минута в его настроении кончилась. — Получишь роту у третьего батальона. Не распыляй, поставь самостоятельную задачу — и пусть действуют. Если твои лейтенанты найдут дорогу под землей — доложи. Не найдут — тоже доложи. Родишь еще какую идею — и об этом тоже докладывай немедленно. Всё.
Комполка отключился. Лепнин усмехнулся: сейчас подполковник обзвонит все батальоны, и везде начнут искать подземные ходы к крепости, если, конечно, еще не начали их искать по собственной инициативе; а потом он доложит о своих распоряжениях командиру дивизии, полковнику, и тот тоже не пропустит лепнинскую идею мимо ушей, прикажет проверить и на участках других полков подвалы и ливневую канализацию.
Теперь можно было спуститься вниз, поручить начштаба расставить танки, когда они прикатят, и хоть немного вздремнуть: за последние двое суток ему удалось поспать часа три-четыре, не больше; но, несмотря на это, спать не хотелось, может быть, будоражило приближение штурма, хотя едва ли, ведь и раньше не раз бывало: до атаки времени остается всего ничего, а спать хочется, глаза за¬крываются, хоть веки спичками подпирай; нет, дело не в приближении штурма, а в осо¬знании вероятности того, что это будет последний штурм, последняя атака, и для него, Лепнина, для его батальона война окончится. «Непривычно,— подумал он, потирая тыльной стороной ладони лоб,— как удивительно непривычно: нет войны, не надо прятаться от пуль, не надо стрелять и при всех можно называть санинструктора Зотову женой, Верой...»
— Вы можете идти, — кивнув связисту, сказал капитан. — Впрочем, секунду. Мой новый КП — на одной из тех двух башен, видите? Как только выбьем фрицев, сразу тяните линию.
— На которую из двух?
— Да на любую. Давайте на ту, которую раньше возьмем.
— Есть. — Связист мешковато полез через стропила.
— Санинструктора Зотову ко мне! — приказал капитан вниз.
Пока Веру искали, он еще раз осмотрел в бинокль башни, стену крепости, прикинул, где лучше поставить танки для прямой наводки, решил, что лучше всего будет, если они вскарабкаются на кирпичные курганы около дома. «Фрицы могут ответить фаустами, и танкам придется худо; но тут уже выбирать не приходится, амбразуры надо заткнуть во что бы то ни стало, иначе до башен не добраться ни из подвалов, ни из канализационных люков, положу ребят ни за грош, — доставая из кармана портсигар, подарок лейтенантов на день рождения, размышлял комбат. — Рассчитать по секундам, часы сверить, и чтоб ни малейшего сбоя; тринадцать ноль-ноль — танки лезут на развалины, открывают огонь, фрицы ослеплены; тринадцать ноль-пять — танки умолкают, Корнилов выскакивает из подвалов, Машковец — из люка, приданная рота — из дымзавесы, тол под ворота, ба-бах! — и пошли кто во двор, кто вверх по лестницам башни, кто по помещениям за фасадной стеной, я лейтенантов распределю, кому куда идти. Только бы прорваться через ворота, а там их ни один дьявол не остановит!»
Вера подошла неслышно, спросила по-строевому:
— Вызывали, товарищ капитан?
Лепнин взял ее за руку, осторожно потянул к себе.
— Соскучился и хочу кое-что сказать.
Вера потянулась к нему, он сжал локоть, останавливая порыв: «Могут увидеть»; она сникла; Лепнин оглянулся и чмокнул ее в щеку.
— Сказать вот что: когда начнем, очень прошу тебя — пока фасад и башни не будут в наших руках, из укрытия не вылезай. Машковцу я могу приказать, чтобы берег тебя, но, думаю, он и сам...
— Никому ничего не надо обо мне приказывать, — перебила Вера, — а Машковцу тем более.
— Не вылезай, — повторил он. — Утащить из-под пуль ты никого не сможешь, пока фрицы наверху, а тебя скосят железно. И другим девчонкам это передай, во все роты, врача у меня нет, командовать не через кого, кроме как через тебя, самую опытную.
— Хорошо, Сережа, обязательно.
Она всегда так говорит, когда он перед каждым боем просит ее не рисковать, и всегда забывает просьбы, когда начинается бой, и она забывает, и другие девчонки-санинструкторы.
— Ты обещаешь?
— Конечно. Я тоже прошу: и ты береги себя. Так мало осталось воевать, что глупо погибнуть сейчас! Если тебя убьют, я тоже умру, не хочу жить.
— Ну со мной-то ничего не будет, я ведь комбат, — успокоил ее Лепнин и подумал, что на войне нет человека, которому была бы гарантиро¬вана жизнь во всех случаях, даже командующие фронтами погибают, что уж говорить о скромном командире стрелкового батальона. Уходя от ненужных мыслей, уводя жену от них, он кивнул на крепость: — Вот соорудили гадюшник! Я сейчас поразмышлял кое о чем не военном и чуть было не пожалел здания, которые войной разрушены, но этот гадюшник стоило разбомбить до фундамента! Давит на весь город, как стопудовый валун, никакой эстетики!
Вера долго рассматривала башни, всю фасадную стену, перевела взгляд на пылающие развалины домов на острове, на тускло блестевшие сквозь мглу речные рукава, и еще дальше, на груды развалин на том берегу, мазутный дымовой столб, вздохнула:
— Как тут судить, есть эстетика или нет? Всё же разбито! Отдельно крепость отсюда не смотрится, а если б всё было цело, может, она и смотрелась бы?
— Ни черта, поверь мне. Я так и этак приценивался к ней, когда смотрел макет на учении. — Лепнин мягким движением пригнул голову Веры: над крышей цвинькнула пуля. — Осторожнее, в башнях могут быть снайперы...
— Ты думаешь, на макете соблюдены масштабы?
— Даже если они не точны, представление о городе получаешь. Крепость — явление не художественное, я бы даже сказал — антихудожественное, это тот же форт, только более древний, более мощный, более грозный. И более утилитарный: в нем жили короли и магистры, хранились картины и скульптуры. Я глубоко убежден: при восстановлении города крепость снесут. Вон то готическое чудо наверняка сохранят, — он кивнул на остров, — а крепость нет. Сюда просится здание с иным архитектурным решением — высокое, легкое, солнечное... — Лепнин замолчал и обернулся: кто-то взбирался на чердак.
Это был старший сержант, посланец Корнилова, он доложил, что первая рота находится в подвалах, приказание капитана выполнено. Взяли в плен десяток фрицев — сдались после первой же автоматной очереди. К крепости выхода из подвалов нет, но можно сделать, старший лейтенант Корнилов просит дать саперов, пусть они подорвут перекрытия.
— Найдите командира саперного взвода и передайте мое приказание сделать два-три выхода из подвалов со стороны крепости.
— Слушаюсь! — сержант взял под козырек.
— Старшему лейтенанту Корнилову прошу передать, — Лепнин посмотрел на часы, — что я жду его в двенадцать ноль-ноль с командирами взводов.
— Есть! Разрешите идти?
— Идите. — Лепнин проводил сержанта глазами, повернулся к Вере. — Иди и ты. Еще раз прошу: не лезь под пули.
— Я же пообещала... — Она посмотрела на него долгим взглядом, обняла и поцеловала. — До встречи в крепости, Сережа. Тоже не лезь под пули.
Он помог ей спуститься с чердака, внимательно оглядел в бинокль башни, длинный лестничный пологий спуск крепости к реке, вслушался в мерный, ни на секунду не прекращающийся шум боя. Пальба на южной стороне замка стала тише, значит, сосед тоже вышел на рубеж наступления. В воздухе послышалось густое многоголосое гудение, Лепнин поднял голову: высоко в небе с вос¬тока шли тяжелые бомбардировщики, пять троек. Не долетев до Лепнина, они круто пошли на снижение, из-под крыльев, сверкая на проглянувшем из-за облаков солнце, высыпались серебряные шары, они тут же превратились в черные палочки и понеслись к земле.
— Началось, — вслух сказал Лепнин и отвернул обшлаг гимнастерки.
Часы показывали одиннадцать часов пятьдесят минут.
К исходной позиции, откуда предстояло сделать бросок к железным воротам, закрывавшим вход во внутренний двор крепости и в башни, Вера шла с ротой младшего лейтенанта Машковца по развалинам бывшего оперного театра под прикрытием дымовой завесы. Идею капитана Лепнина — спуститься в ливневую канализацию и по ней выйти к крепости — младшему лейтенанту Машковцу осуществить не удалось: на территории, занятой батальоном, ни одного колодца не нашли, — вероятно, они были засыпаны кирпичом разбомбленных и расстрелянных зданий, поди-ка найди! Об этом Вере рассказал сам Машковец, несерьезный, на ее взгляд, парень, вчера ставший командиром роты, и только, наверное, потому, что больше офицеров во второй роте не было — все погибли в первый день штурма на форту.
Машковец велел Вере неотлучно быть при нем («если голову оторвет, пришьешь: я в роте послед¬ний военнообразованный»), и она, задыхаясь в желтоватом дыму, прыгала за младшим лейтенантом по грудам кирпича и бетонным плитам, ложилась, когда в просветах начинали проступать контуры башен и надо было бросать вперед дымовые шашки, забивалась около него в первую попавшуюся щель, если над головой свистела немецкая мина... С каждым рывком крепостной фасад приближался; пока башни не встали совсем рядом, Машковец, перекрывая грохот рвавшихся вверху танковых снарядов, сделал два коротких резких свистка — это был приказ роте залечь; почти в ту же секунду донеслись свистки слева: приданная рота, которая должна была атаковать вторую башню, тоже вышла на рубеж.
Остановившись около торчавшей из груды кирпича бетонной плиты, Вера прислушалась, не слышно ли стонов и не зовет ли ее кто из солдат, но ничего не услышала в канонаде. Машковец сидел на корточках, неотрывно глядя на часы и беззвучно шевеля губами, — наверное, отсчитывал секунды, оставшиеся до броска; по напряженному лицу, по закаменевшей короткой толс¬той шее текли коричневые струйки пота, потом его рука осторожно нащупала висевший на груди свисток и поднесла ко рту, квадратная спина напружинилась, он приготовился к прыжку. В следующий миг канонаду прорезал пронзительный разбойничий свист и наступила тишина: танки перестали стрелять.
Вера не помнила, как преодолела задымленное расстояние, на мгновение глаза зафиксировали брусчатую мостовую, по которой прямо перед нею вприпрыжку бежал к черной башне Машковец, и туда же справа от них мчались, стреляя из автоматов вверх по бойницам и окнам, солдаты, а слева торопко тащили к железным воротам деревянные ящики с динамитом подрывники-саперы. Бросок занял не больше минуты; когда сверху хлестанул свинцовый дождь автоматных очередей, солдаты были уже в мертвой зоне, а в следующую минуту из ниши ворот на дорогу метнулось ослепительно белое пламя, башня качнулась, земля дрогнула, в уши ударило громом, и Вера перестала слышать; но она видела, как Машковец по-рыбьи, беззвучно, разевал рот, раз за разом широко махал рукой, посылая солдат к воротам, и они, отрываясь от стены, бежали туда, исчезая в смрадном пыльном облаке, потом он и сам растаял в нем.
Теперь Вере не следовало бежать за Машковцом: ее дело — раненые, а раненые остаются позади, и она вошла в пыльную мглу не спеша, радуясь тому, что не стала ждать, когда фасад и башня будут взяты, сейчас она может в любую секунду оказаться там, где нужна, и что комбат, Сережа, о невыполнении его приказания или просьбы ничего не узнает, а если и узнает, то не страшно, ведь ничего же с нею не случилось. Мгла была совсем не такой густой, как казалось со стороны, то ли уже немного рассеялась; войдя в нишу, она переступила через лежащий на камнях орудийный ствол и увидела по правую руку в теле башни низкий зияющий чернотой пролом, — наверное, его пробило динамитом, из пролома сверху доносились частые автоматные очереди,а впереди, когда она сделала несколько шагов вперед, глазам открылся внутренний двор крепости, затянутый пылью и дымом. Двор был огромен, как площадь, и весь завален горами битого кирпича, бетонными плитами, металлическими балками, красными кусками стен, развороченных бомбами и снарядами, и по всей его территории шел бой. Солдаты, прячась за грязно-черными плитами, густо били из автоматов по сохранившимся окнам внутренних помещений, отвеча¬ющих частыми острыми огненными вспышками.
В дальнем конце стена крепости была разрушена до основания, и в проломе на груде кирпича стояла «тридцатьчетверка», поводя стволом; вот она, сверкнув, выстрелила; у стены по левую руку Веры, под окном, взметнулся огненный куст разрыва, и бивший из окна пулемет умолк. «Хорошо», — мысленно похвалила танкистов Вера и присела от острой, жгучей боли, пронзившей ее, через полминуты отпустило. «Он... Недоволен, что прыгаю по камням»,— вытирая взмокший лоб, слабо улыбнулась Вера; она всегда думала о будущем ребенке как о мальчике, — вероятно потому, что Сережа мечтал о сыне и даже имя ему дал — Вадим, мечтал, что тот станет архитектором, как дед, как сам... И не знает Сергей, не догадывается: вот он, его сын, бьется у нее под сердцем...
— Вера! — донеслось до нее из-за груды кирпича.
«Кажется, голос Машковца», — удивилась она и, сделав шаг, второй, остановилась в ужасе:
между двумя огромными балками, как в гробу, лежал младший лейтенант; обе ноги были оторваны, из кровавого месива чуть ниже бедер проглядывали бело-розовые кости, руками он бессильно царапал ржавый металл, пытаясь подтянуться, и рвущимся низким хриплым голосом матерился.
— Юра!.. — вздрагивая, как от озноба, выговорила наконец Вера и, расстегивая дрожащими пальцами сумку, опустилась перед Машковцом на колени. — Как же это ты?
Она споро накладывала марлю, вату, обматывала обрубки ног бинтами, думая о том, что Машковец, вероятно, ступил на мину или, когда вбежал во двор, фриц сзади, сверху со стены или из окна, швырнул гранату, и она взорвалась у него под ногами. Машковец притих. Вера, боясь, что он умер, прильнула ухом к груди — сердце чуть слышно билось, это успокоило ее. Она закончила перевязку и осмотрелась: кого крикнуть, чтобы помогли унести младшего лейтенанта в укрытие? Однако поблизости никого не оказалось; пока она перевязывала Машковца, солдаты продвинулись метров на тридцать-сорок вперед, было видно, как, прижимаясь к кирпичам, они переползали от одной груды к другой, постреливая короткими очередями. Вера обернулась назад к башне: нет ли там кого? Из пролома в башне выглянул кто-то. Вера узнала связиста комбата, крикнула:
— Эй, Ковалев! Помоги!
— Сестра! — обрадованно отозвался связист. — А я как раз высматривал тебя, там трое раненых лежат, в башне!
Пригнувшись, он подбежал к Вере, ахнул, увидев Машковца; вдвоем они подняли его обрубленное тело за тяжелые податливые руки и поясной ремень, понесли в нишу ворот.
Пробравшись через груду камней в башню и положив Машковца на бетонный пол в стороне от пролома, Вера побежала за Ковалевым по витой железной лестнице наверх. Раненые солдаты лежали на втором этаже у высокого узкого окна.
— Вот они, соколики, — удовлетворенно проговорил связист, — лечи-ка, а я побежал — если телефон замолчит, убьет твой капитан!
Вера подняла голову от раненого, ей хотелось одернуть связиста за вольность, что это за «твой капитан!». Но вместо замечания она быстро спросила Ковалева:
— Разве он уже здесь, капитан-то?
— Где же ему еще быть? Я за тобой побежал, а он навстречу с адъютантом, сразу вопрос: «Как связь?» Отвечаю: «Связь на самом верху» — и объясняю, что за медиком иду, нам раненых вывести надо. «Ладно, — говорит,— выводи». И полез на верхотуру, так что должен быть там, под самой крышей телефон ему поставил!
Ковалев хоть и говорил, что торопится, однако не уходил, продолжая рассказывать всё новые и новые подробности своей встречи с комбатом, считая, наверное, что это доставит санинструктору приятное, и действительно, ей было приятно его слушать, но вскоре она перестала воспринимать рассказ, вся уйдя в работу: у молоденького солдата было прострелено сверху плечо, пуля прошла от ключицы к лопатке, удивительно, как не задело сердце; повязка накладывалась трудно, и Вера измучилась, пока забинтовала его. Второй солдат, пожилой, с пышными усами, был легче, ему прострелило руку выше локтя, задев кость, и рассекло кожу на голове за ухом; с ним Вера справилась быстро и велела отправляться в лазарет—не столько для лечения, сколько для того, чтобы передать полковому медику, где лежат ее раненые, чтобы их забрали санитары. Третий, худенький сержант, был безнадежен — ему изрешетило пулями грудь и живот, наверное, фриц бил из автомата в упор; жизнь каким-то чудом держалась в неподвижном теле, но ее хватало только на слезы, они катились из удивленных карих глаз по мелово-белым щекам, поросшим рыжеватым пушком; и Вера, разглядывая кровавые пулевые отверстия в гимнастерке, тоже беззвучно плакала. Она решила всё-таки перевязать сержанта, хотя знала, что спасти его не удастся, и начала перевязку, но через минуту слезы у него течь перестали и глаза остекленели. Поняв, что он умер, Вера горестно всхлипнула и закрыла ему глаза, встала с колен. Ковалева уже не было на этаже, когда он ушел — Вера не заметила.
Больше всего ей хотелось подняться наверх, под крышу башни, увидеть Сергея, убедиться, что он цел и невредим; но вместо этого она спустилась на первый этаж, проверила, жив ли Машковец. Он был жив и в сознании. Когда Вера наклонилась, он шевельнул руками, словно хотел протянуть к ней, но не смог и пожаловался:
— Такая слабость, в жизни не бывало... Совсем ног не чувствую — шевелю пальцами и не чувствую... Колени чувствую, мерзнут они, а пальцы нет... Целы пальцы-то?
— Целы, целы, — сдерживая слезы, успокоила его Вера.
Он закрыл глаза — то ли сознание ушло, то ли сил не было; Вера, беззвучно плача, поцеловала его в лоб, выбралась через пролом в стене, вы¬шла во двор крепости. Солдат не было видно — растворились в серо-коричневой мгле или вошли во внутренние помещения и там добивали фрицев; шум боя отдалился, стал глухим и невнятным. Танк по-прежнему грозно стоял в проломе противоположной стены, но не стрелял. Решив, что бояться нечего, Вера двинулась в глубину двора проверить, нет ли в развалинах раненых, но не сделала и десятка шагов, как над головой свистнула пуля. Вера инстинктивно присела и недоуменно оглянулась: откуда? Вероятно, среди развалин прятался фриц, идти вперед было рискованно, и она застыла, раздумывая, что же ей делать. Мелькнула мысль, что коль фриц заметил ее, то еще лучше он видит тех, кто находится на башне, если только там есть окна во двор: наверняка Сергей наблюдает из башни за боем. Она повернулась и взглянула вверх: под самой крышей башни темнели два узеньких окошка и в них вырисовывались два силуэта. Ей показалось, что это комбат и батальонный адъютант, его легко узнать по широким усам. Вера похолодела от страха, но в следующий миг подумала, что если бы это был фриц-охотник или снайпер, то он стрелял бы не в нее, а метил в людей на башне: ясно же, что там командный пункт. И гадать нечего, пуля была глупая, случайная, везде ведь стреляют, когда бой идет! Вера успокоилась и уже смело полезла в развалины.
Чутье ее не обмануло: в прогалках между кучами кирпича нашла двоих раненых солдат из по¬следнего пополнения, сделала им перевязки.
Потом попался сидящий под бетонной плитой пожилой солдат Сидоренков, хорошо ей знакомый: одно время он ходил в санитарах. Сидоренков уже оказал себе первую помощь — забинтовал простреленную ногу и спокойно ждал конца боя. Он сам позвал Веру в укрытие и посоветовал дальше по двору не ходить.
— Там другой батальон и полк другой, да и он уже внизу, как и наши хлопцы, так что твоя работа сейчас в подвалах крепости, там стреляют, слышь-ка? — морщась от боли, Сидоренков приложил к уху ладонь-лодочку, изображая внимание к стрельбе, глухо доносившейся через окна внутренних помещений. — Меня колупнуло с час назад, я тут сижу, а внизу за окнами всё строчат. Это сколько же там фрицев? Либо засели эсэсы, эти, сама знаешь, не сдаются... Ищи дыру и лезь вниз, там тебя ждет немало солдатиков, давай, девка.
Сидоренков был прав: как только Вера, найдя лаз, спустилась в подвал и кликнула в темноту: есть ли кто живой? — тут же несколько голосов отозвалось:
— Вера! Зотова! Сестра!
Они ждали ее, и Вера, не теряя времени, занялась работой: при свече делала уколы, накладывала тампоны, бинтовала... Когда все раненые были обработаны, она погасила свечу, экономя ее, осмотрелась. Откуда-то сверху проникал слабый свет, ее глазам предстал просторный зал
с высоким потолком, на бетонном полу валялись ящики, консервные банки, доски, витки стружки, лежало несколько трупов наших солдат и немцев; немцы были все офицеры, эсэсовцы.
В середине зала, в полу, чернело отверстие, огороженное леером. Вера подошла к отверстию, и сразу многократно усилился смутный гул, доносившийся снизу, стали различимыми треск автоматов, разрывы гранат, крики.
Ей нужно было идти туда, и Вера, собрав инструмент, медикаменты, привычно набросила сумку на плечо, но прежде чем сделать шаг, обратилась к раненым:
— Ребята, надо добраться до лазарета — сказать, где вы лежите. Кто возьмется?
Охотников вызвалось двое: у одного была прострелена мякоть предплечья, у второго сидел
осколок в спине, но оба могли кое-как передвигаться. «Страхуя друг друга, потихоньку доберутся», — решила Вера.
— Как шли сюда, так и назад идите, — напутствовала она добровольцев. — У лаза в подвал оставьте тряпку или еще что-нибудь заметное, чтобы санитары не перепутали, где искать, тут этих подвалов, может, сотня...
Когда солдаты выбрались с ее помощью по камням из подвала наверх, Вера спустилась по витой железной лестнице в подвал этажом ниже. И здесь она тоже была нужна, снова обрабатывала раны, потеряв счет раненым, потеряв счет времени. За вторым подземным этажом был третий, за третьим — четвертый, и пятый был, и шестой; в кромешной тьме Вера осторожно спускалась по лестнице, спрашивала:
— Раненые есть? — Сообщала: — Я старшина Зотова, санинструктор.
Шла на зов, на стон, находила солдата, зажигала свечу, делала свое милосердное дело. Уже на втором подземном этаже она обнаружила, что из подвального зала, в который она спустилась с первого, есть не только люк вниз, но и двери в соседние помещения, и там она тоже находила раненых, угадывала в темноте убитых... Так было на всех нижних этажах, фронт ее работы расширился, и вместо того, чтобы нагнать своих штурму¬ющих подвалы солдат, она всё больше от них отставала.
Ее работа прекратилась на шестом подземном этаже; во время перевязки за спиной раздались шаги и знакомый голос обрадованно спросил:
— Ты, Вера?
Это был командир первой роты старший лейтенант Корнилов, грязный, оборванный, с черным лицом, на котором жутко сверкали белки глаз.
— Я, я, — подтвердила Вера, радуясь встрече. — Цел?
— Тот поезд ушел, на котором для меня, убитого, место берегли, — похвастался Корнилов, садясь около Веры прямо на бетонный пол. — Теперь поживу.
— Постой, тут же рота Машковца идет, — удивилась Вера. — А ты как сюда попал?
— Рядом мы идем всю дорогу, Верочка, рядом, только через разные дырки лезем, начиная с башни.
— Через какую башню он лез, я знаю. — Вера хотела сказать Корнилову о том, что случилось с Машковцом, но не повернулся язык: Корнилов любил Машковца, был его лучшим другом. — Много их еще внизу, этих этажей? Со счета сбилась!
— Для тебя этажи кончились. — Корнилов пошарил по карманам, но ничего не нашел, спросил раненого, около которого сидел: — Куревом не богат?
Раненый молча покачал головой: говорить ему было трудно — нижнюю часть лица Вера забинтовала: осколком распороло подбородок.
— Жаль, — Корнилов поднялся с пола, пошлепал себя сзади, стряхивая мусор.
— Я не поняла, — Вера тоже встала, — почему этажи для меня кончились?
Корнилов картинно вытянулся, выложил, словно сдал рапорт:
— Бой за крепость на участке капитана Лепнина завершился полным разгромом противника, жалкие остатки которого сдались в плен, хотя не потому, что осознали безнадежность положения, а так как у них кончились патроны и гранаты и отступать некуда — ниже, в подвалах, вода, вероятно, они затоплены.
— Ну вот, наконец-то! — Вера готова была расцеловать Корнилова несмотря на его дурачество. — Но раненые там есть, наверное?
— Там моя санинструкторша, обойдется без тебя, — уже другим, усталым и будничным, тоном сообщил Корнилов. — А вот и фрицы!
Пленные, статные, молодые, в черных мундирах с серебряным шитьем, не потерявшие лоска даже в подвалах, по одному поднимались по лестнице, подсвеченные снизу лучом карманного фонаря сопровождающего. Тот, лишь только каска показалась, сердито закричал:
— Чего стали?! Столпились, как перед дверью на свадьбу, мать вашу с гнилью! Шнель!
Пленные потянулись гуськом к лестнице, ведущей на следующий этаж, она была в нескольких метрах от люка.
— Пугает, чтобы себя подбодрить, он один, а этих головорезов полвзвода, — вполголоса сказал Корнилов.
Он взял у Веры санитарную сумку, забросил себе на спину.
— Пошли и мы.
На втором подземном этаже им встретились санитары с носилками — пришли за ранеными. Вера хотела остаться с ними, старший санитар, хромой, нестроевой солдат, посоветовал:
— Иди, иди, полроты лежит в бинтах, хватит с тебя! Справимся сами, а с чем не сможем, так и ты не поможешь.— Он давно знал Веру и разговаривал с нею по-приятельски. — Там генерал приехал, и полковник с ним, и капитан твой тоже в свите, все в воротах стоят, иди, покажись. Начальству вовремя на глаза показаться — лишняя медаль на груди!
Корнилов терпеливо ждал ее; когда выбрались на свет, он вытащил из поясного кармана часы, посмотрел и удивился:
— Семь часов бой шел в подвалах! Я бы сейчас свалился на кирпичи и уснул, так вымотался!
— Потерпи немного. — Вера отобрала у него сумку, повесила себе на плечо. — Пусть генерал посмотрит на твой геройский вид, потом вались.
Дальше, до самых башен, они шли молча, скорее всего потому, что около ворот уже были видны стоявшие группой статный седой генерал, толстяк полковник, несколько подполковников и майоров, Сергей. Вера сразу выделила его — он был ростом выше самых рослых офицеров.
— Подожди, пропустим фрицев.
Вера остановилась: серединой двора к воротам редкой двойной цепочкой шли пленные, это были те же эсэсовцы, которые сдались Корнилову, она узнала сопровождавшего их сержанта в каске.
— К черту, пропускать я их буду!
Корнилов продолжал идти к офицерам, и Вера тоже пошла за ним следом, хотя и отстала на несколько шагов.
Корнилов подошел к группе одновременно с головной парой пленных, вытянулся перед генералом, взяв под козырек.
— Товарищ генерал, разрешите обратиться к комбату!
Генерал скользнул по нему недовольным взглядом ( |
