На городской свалке Ильич появился поздней осенью. Высокий сутулый старик в темно-коричневом драповом пальто, шапке-ушанке и в ботинках на толстой подошве медленно брел среди зловонных завалов, шурудя перед собой сучковатой надтреснутой палкой.
— Чего ищешь, дед? — обнажил в приветливой улыбке полубеззубый рот низкорослый мужичок в истрепанной грязной фуфайке. — Скажи, может чего присоветую.
— Так это... Вот, — засмущался, остановившись, старик, — бутылки пустые ищу.
— Бутылки? — нахмурился мужичок, подозрительно оглядывая новоявленного конкурента. — А чего это тебя на свалку занесло, в городе, что ли, бутылок уже не осталось?
— Не могу я в городе, — нервно сжал свой посох старик.
— Стесняешься... — понимающе усмехнулся бомж. — Звать-то тебя как?
— Степан Ильич.

Утром колхозники по старой привычке собрались у конторы. Бабы визгливо бранились между собой, мужики, покуривая «Приму», пересмеивались, обсуждая государственные новости да вчерашние свои похождения.
— Костыль, а чё ты здесь делаешь? Ты ж вчерась уехать грозился.
— Куды это? — воровато улыбаясь, забегал глазками щуплый рыжий мужичок.
— Как — куды, сербам помогать, забыл, что ли? — притворно удивлялись мужики.
— Не помню такого.
— Не помнит он!.. Вчера вечером полдеревни взбаламутил, ходил, кричал, что, мол, поеду браткам православным подсоблю с Клинтоном разо¬браться.
— Не может быть, — скромно зарделся Костыль.
— Не может быть!.. — co смехом передразнили его. — А кто с себя одёжу срывал да в грудь колотил, — мол, всех к едрёней матери перестреляю, и Клинтона, и Коля, и Ельцина, а сербов в обиду не дам, — мы, что ли?