Собрание (Отрывок из повести «Пятеро с одного курса»)
Члены бюро проболтались: Чобота, мол, осудить велят. Тогда в коллективе, как в банке с поспевающим квасом, началось интенсивное брожение: собирались в перерывах между лекциями группами, на лекциях из угла в угол курсировали записки. Вырабатывалась «линия». Открывая собрание, Левон сиял: стопроцентная явка! Явились даже больные — действительные и мнимые. Даже Савчук, как правило сбегавший с последних лекций — и сегодня сбежавший, — был налицо. Специально пришел. Так что кабинет печати, где собрались, оказался тесен; для представителей: секретаря парткома, декана, завкафедрой печати, куратора курса, доцента Сидорова и секретаря факультетского бюро комсомола — пришлось принести стулья из соседней аудитории. Их поместили на узкой полоске свободного пространства за спиной президиума, так что председатель и секретарь собрания оказались на весьма внушительном фоне. Сразу же выяснилось, что Левон подложил своим комсомольцам довольно крупную свинью: Чобота поставил вторым пунктом, а первым — о чести советского студента. Ну, о чести так о чести. Левон сделал доклад, который напоминал передовицу из учрежденче¬ской стенгазеты — большая голова на тоненьких ножках. Он долго говорил о заботе, которой окружены студенты в нашей стране, о благодарности студенчества за эту заботу, ну и прочее. Всё было как надо, на уровне. Никто не скучал — каждый занимался своим делом. Стоял тот специфически живописный шум, о котором говорят: «как на ярмарке», — но приглушенный, благопристойный. Доклад Левона внимательно слушал лишь один студент — Миша Анисимов, круглолицый чуваш, отличавшийся необыкновенной старательностью. Всему, что произносилось с кафедры или трибуны, он верил безусловно и благоговейно. Он и доклад Левона частично конспектировал. Остальные изредка бросали на докладчика равнодушные взгляды. Но — ни одного осуждающего: каждый знал, что, если бы пришлось делать этот доклад ему, он повторил бы те же самые прописи — так было принято. Наконец Левон, постепенно сужая масштабы, спустился на курсовую ступеньку. Тут голос его ожил, налился страстью, зазвенел. Секретарь яростно обрушился на разного рода нарушителей. Как двадцать пять из пятью пять, из его горячего обличения вытекало, что честь совет¬ского студента в том, чтобы аккуратно посещать лекции и не сбегать с них, выполнять правила внутреннего распорядка в общежитии, не отказываться от общественных нагрузок и от участия в спортивных мероприятиях, не дерзить преподавателям. А главное, конечно, хорошо учиться — без этого всем остальным добродетелям грош цена, ибо человек для того и становится студентом, чтобы овладеть знаниями и стать хорошим специалистом. — Начнем прения по первому вопросу, — грустно объявил председательствующий Ленька Доброватов. — Кто хочет? На всех лицах появилось отсутствующее выражение: мол, я, может, и выступил бы, но что поделаешь? — я тут человек посторонний, и меня всё это не касается. — Ну, так кто же просит слова? — продолжал Доброватов, обводя взглядом аудиторию. — А? Молчание. — Ну что, так и будем сидеть? А? Зачем, спрашивается, тогда собрания созываем? Ответа не последовало. — Лень, может, ты? — робко обратился он к Кудрявскому, поймав его взгляд. Тот сокрушенно развел руками: с большим бы, дескать, удовольствием, но — сам знаешь... — Юра, выступи, пожалуйста. — В голосе председателя появились заискивающие нотки. — Ну, ей-богу, ты так здорово всегда выступаешь. Лесть была отвергнута презрительным пожатием плеч. Тогда председатель принялся откровенно канючить. Это ничего не дало. На «камчатке» ласковый баритон произнес: — Бог подаст, милый. Послышался вздох — не выдержало, видать, чье-то девичье сердечко, разжалобилось. Доброватов моментально засек уязвимый объект. — Слово имеет член курсового комсомольского бюро Вера Михеева! — поспешно, но и торжест¬венно провозгласил он. В голосе его звучала целая гамма оттенков. Чувствовалось, что председатель рад, но радость его не наглая, торжествующая, а кроткая, с благодарной слезой. Вместе с тем, провозглашая полный титул Михеевой, он как бы намекал: благодарен-то я тебе благодарен, а вообще, милочка, тебе сам Бог велел подавать пример. Вера еще не преодолела в себе школьного взгляда на мир, взгляда наивно-возвышенного, розово-голубого, как определял Грицько Чобот. Ее охотно выбирали в активисты, давали самые серьезные поручения: знали — выполнит, — но относились к ней снисходительно, как к человеку не вполне зрелому. Такие люди любят диспуты на отвлеченные возвышенные темы, они их искренне волнуют. На этот раз Вера повела речь о боевитости и комсомольском огоньке. — Я вот что хочу сказать, — начала она проникновенно. — Неужели мы, ребята, до такой степени опустились и закостенели? На повестке вопрос, который каждого волнует, а мы молчим. Такого равнодушия я... ну, честное комсомоль¬ское... — В голосе ее зазвучали слезы, и фразу она не договорила. — Я вот что думаю, ребята: не хватает нам боевитости, комсомольского огонька не хватает. Во всём: и в учебе, и в общественной работе, и в отношениях друг с другом. Вы извините меня, ребята, но я вам прямо скажу: мы постепенно опускаемся, обрастаем мещанской корочкой. Как мы относимся к общественным обязанностям? Мне пришлось собирать взносы с членов Общества Красного Креста, и что же? — Она обвела всех негодующим взглядом. — Подходишь к комсомольцу, говоришь: так и так, надо уплатить, а он начинает ломаться, увиливать, что хотите. Я, мол, не член этого Общества. Так вступай. А я, мол, не хочу. Meня, мол, это Общество не интересует. Где же, спрашивается, наша комсомольская совесть? Из-за каких-нибудь трех рублей... — Да не из-за трех рублей! — крикнули с «камчатки». — Скажи: надо пожертвовать Кресту — и пожалуйста. А зачем насильно загонять, куда я не хочу? — Не хочешь — заставлять будем, — объявил бородатый Ероховец голосом Левона. Вера переждала и, когда председатель цыкнул на любителей подавать реплики, продолжила: — Я хочу сказать, ребята: слишком погрязли мы в лени, скуке, бездействии. — Тц, тц, тц! Ай-яй-яй! — раздались якобы сочувственные междометия в разных углах аудитории. — У меня всё! — сердито закончила Вера. — Кто еще хочет выступить? — спросил председатель, обводя аудиторию повеселевшим взглядом. — Слово имеет Осоцкий! — радостно провозгласил он, заметив вскинутую руку. — У меня предложение, — сказал Осоцкий таким тоном, точно показал кукиш. — Предлагаю подвести черту. Доброватов вздохнул и оглянулся на старших товарищей. У них были каменные лица, только заведующий кафедрой печати Борис Петрович Зыбков хитровато щурился. — Что ж — черту? — развел руками председатель. — В прениях один человек всего выступил. Мало. Не обсудили вопрос. — Да всё ясно! — крикнули несколько голосов. — Надо хорошо учиться... Ходить на все лекции... Платить взносы во все организации... Не отлынивать от кроссов... — Ну вот чтобы встать и сказать всё это, — укоризненно заметил Доброватов. — Были бы выступления. А так — реплики, в счет не идут... Кто же возьмет слово? Нет желающих? Отлично. Тогда вот что. Пусть выступят, кого секретарь критиковал в своем докладе. Это было испытанное средство, которое на каждом собрании выручало всех председателей, да и всех присутствующих: ведь что ни говори, а это очень неприятно, когда над твоей душой стоит кто-то и вякает: бери слово! почему не берешь? возьми, пожалуйста. Поэтому все почувствовали облегчение и дружно набросились на Диму Тычкова и Юрку Ведрова, которых Левон бичевал за то, что не явились на общеуниверситетский кросс. На нем отсутствовала добрая половина курса, но те справками запаслись, те свидетелей выставили в подтверждение уважительных причин. И только эти двое не сумели обосновать свое отсутствие. За то и расплата. — Да! Пусть выступят! — раздались обрадованные голоса. — Пусть скажут, как это они так. Давай, давай, Дима, нечего пожимать плечами... Вот они, студенты без чести и совести! Дима, высокий нескладный парень, со своей обычной улыбкой — губы трубочкой, которая с годами приобретала всё более саркастический характер, сказал: — Мне объяснять нечего. На кросс не явился без особых причин и оправдываться тут... ну... — Он подыскивал новое слово, шевеля пальцами и досадливо морщась. Молчание затягивалось. — Ну, ясно, — сказал Доброватов. Но Дима протестующе помотал головой: обожди, мол, не перебивай, дай закончить мысль. Он долго еще морщился и шевелил пальцами, к радости секретаря собрания, который в паузах отдыхал от протокола. Наконец Дима нашел слово: — Оправдываться не буду! — И сел. Вскочил Левон. — Странно это как-то получается! Объяснять не буду, оправдываться не буду. А оценку своему поступку делать будешь? А сказал, как дальше поступать будешь? — Ах да, — заулыбался Дима и встал. — Чуть не забыл. Ну, значит, так: поступок свой считаю неправильным и осуждаю. Обещаю исправиться. — В каком смысле исправляться будешь? — уточнил Левон. — Вообще или в смысле кросса? — Ну, буду участвовать в кроссах, если... — Слово предоставляется товарищу Ведрову! — быстро перебил Доброватов: он знал, что за этим «если» последует целый ряд оговорок объективистского толка, это вызовет вспышку у Левона и спор, который при старших товарищах вести нежелательно: он кое-кому из ребят может повредить. Ведров не стал открывать Америк — он просто повторил в другом варианте выступление Тычкова. Из старших товарищей никто не выступил: наверно, потому, что заключавший прения секретарь факультетского комсомольского бюро Огородников, длинный веснушчатый студент четвертого курса, произнес очень правильную речь, в которой были и пафос, приличествующий при обсуждении такого вопроса, и итог с критикой в адрес собрания, и конкретные примеры как общесоюзного, так и местного масштаба. — Ну что ж, будем переходить ко второму во¬просу, — с облегчением сказал председатель. И словно пробежал по рядам какой-то невидимый ветер и сдул с лиц равнодушие, иронические ухмылки. Книги и побочные дела отложены. Поглядывают то нa Чобота — с сочувствием, то нa старших товарищей — опасливо. Видать, инцидент хотят раздуть, раз пожаловал сам секретарь парткома. Говорили, что до недавнего времени он работал в обкоме, нe смог «взять ногу», когда в партии заиграли новый походный марш, и очутился в университете — нe то был сослан нa исправление, не то послан нa укрепление. Доброватов предоставил слово Башидзе. Левон встал и, ни на кого нe глядя, пошел какой-то другой, нe своей, походкой — неторопливой и словно нерешительной вместо обычной стремительной и твердой. Остановился у стола президиума и, нe подымая глаз, сказал с запинкой: — Ну, вообще-то, что докладывать будешь? Все на семинаре были... Кроме убежавших. — Тут голос его окреп и стал прежним. — Они у меня отмечены в журнале и в деканат вызваны были... Так вот, я говорю, кто был на семинаре — сам слышал, а кто убегал — нe расскажу: чести много будет. Студенты заулыбались: остроумно вывернулся Левон. Но, оказывается, еще не вывернулся. Секретарь партбюро Виталий Степанович Мурман брезгливо заметил: — Вы должны не просто доложить, а дать оценку. — Оценку вместе давать будем, — парировал Левон. — Для того и собрание. И пошел на место, уклоняясь от дальнейших пререканий. И председательствующий подыграл ему: предупреждая выпад Мурмана, быстро спросил: — Нy, кто выступит? Мурман — большой, кряжистый — тяжело поднялся со стула и медленно бесцветно произнес: — Нет, такое допустить мы не можем. — Он помолчал, словно еще раз взвешивая, можно или нет допустить такое. — Нет, никак не можем. Ведь это очень серьезно, товарищи: студент пришел на семинар неподготовленным, нарушает дисциплину, во всеуслышание охаивает всё самое святое, а когда преподаватель делает ему замечание, оскорб¬ляет преподавателя. И после всего этого мы здесь стесняемся, миндальничаем, проявляем беспринципность, пытаемся смазать вопрос, спустить на тормозах. Этим самым мы делаем плохую услугу товарищу. Ведь, если, спасая Чобота от осуждения, вы покажете свою незрелость, мы не сможем быть уверены, что ваш коллектив сумеет перевоспитать его, и нам придется позаботиться, чтобы он попал в другой, более зрелый, коллектив. «Браво! — мысленно зааплодировал Игорь Буничев. — Всё-таки, что ни говори, а эти люди знают свое дело, — думал он, разглядывая Мурмана с доброжелательной иронией. — «Позаботимся, чтобы он попал в более зрелый коллектив» — это же гениально! Сказать прямо: выгоним из университета — грубо, это открытая угроза, нажим. А так — дело ставится на общественную почву: забота о будущем человека, воспитание комсомольского коллектива... Искусный политик! Вот у кого надо учиться!» Встала Бэла. Она выглядела спокойной, но, заметил Буничев, сидевший рядом, — возле уха у нее появилось красное пятнышко и медленно ползло, расплываясь через щеку к подбородку. И еще заметил: Чобот опустил голову и вцепился — аж косточки пальцев побелели — в край стола. — Вот... только что было сказано про Чобота: «охаивал всё самое святое, оскорблял преподавателя»... Ну не было же этого, Виталий Степанович! Мурман вопросительно склонил голову в сторону декана, и тот пошептал ему на ухо. — Чобот высказал общую нашу... жалобу, претензию, не знаю... что изучение истмата засушено. Мы заучиваем категории — вот и всё. — Как-то странно вы представляете себе обучение в университете, — пожал плечами Мурман. — Сказки вам, что ли, преподаватель должен рассказывать, песни петь с кафедры? Усвойте хотя бы тот объем материала, который он вам дает, — и отлично. И наша с вами задача будет выполнена... Вот я и думаю: если даже вы так настроены и проявляете такую незрелость... — А что я? — недоумевающе уставилась на него Бэла. Он не ответил. Мелова досадливо махнула рукой. Уже сидя, закончила: — В общем, я считаю, что Чобот не виноват. Доброватову больше же приходилось вербовать выступающих. Очередной оратор еще только начинал заключительную фразу, а уже нетерпеливо тянулись вверх руки. И тут уже председатель выбирал, смакуя: — Нет, дорогой мой, ты еще погоди, а давай-ка вот ты... А впрочем, лучше ты... У всех наболело: поперек горла стала узаконенная казенщина, неискренность и неправдивость, обтекаемость в речах и поступках. Недоумевали: зачем это судилище, зачем из мухи слона раздувать? Выводы из инцидента напрашиваются совсем другие: надо улучшать преподавание. И не только истмата. Когда закончил пятый или шестой выступающий, Мурман повернулся к декану и развел руками. — Ну, вот видите, круговая порука, элементарное непонимание коллективного долга. Вот в чем дело-то. Нет, придется нам принимать свои меры. Декан, кивнув, немедленно взял слово. Маленькое чернявое личико его с курносой нашлепкой было тускло и уныло, голос тускл и заунывен. — Чобот заслуживает исключения из университета. Но мы хотели спасти его. С этой целью и поставили вопрос на комсомольском собрании. Мы думали: если коллектив правильно оценит поведение Чобота и по заслугам — сам! — накажет его и если Чобот поймет всё и прочувствует, необходимость в административных мерах отпадет. Да и пользы больше будет. Но... мы ошиблись. Комсомольская организация ваша оказалась не на высоте. Далеко не на высоте. Ну что ж... Это «ну что ж» было произнесено тоном человека, который глубоко разочаровался в самых искренних своих надеждах и теперь вот ему предстоит выполнить тягостный неприятный долг. Наступила пауза, заполненная оживленным шумом. В разных местах аудитории шли совещания, во всех направлениях плавали записки. Доброватов, понимая, что всё это значит, время от времени вяло спрашивал: — Кто еще выступит? — но тут же добавлял: — Нет пока желающих? Нy что ж, подумайте. Наконец из шума, как Афродита из пены, возник оратор — Лужанин. Смуглое миловидное лицо его было скорбным, а в глазах горели огоньки, которые — как давно было замечено наблюдательными однокурсницами — предупреждали: то, что он сейчас будет говорить, имеет скрытый — иронический, шутливый или насмешливый — подтекст. — Нет, товарищи, — начал он, вздохнув. — Всё-таки давайте посмотрим на дело глубже. Чобот виноват. Виноват — и нечего тут, пожалуй, наводить тень на ясный день. Не уточняя, в чем же конкретно виноват Чобот, Арсений несколько минут бичевал его. Он не жалел крепких выражений (кое-кому даже показалось, что это уж чересчур). А закончил так: — Чобот заслуживает самого серьезного наказания. В этом никто не сомневается. Но, товарищи... — И тут в голосе Арсения появились задушевные доверительные нотки. — Представьте: вот накажем мы его, как говорится, на всю катушку и подсунем другому коллективу. Разве это правильно? Разве не сами мы обязаны воспитывать своих товарищей? Ведь каждому из нас должно быть ясно: выставив Чобота, мы покажем свое бессилие, неспособность к серьезным делам, незрелость. А это ведь неправда — коллектив-то наш в основном здоровый, сильный и в состоянии, пожалуй, перевоспитать даже Чобота. Нужное количество человек выступили в поддержку. Чобота громили с такой страстью, как будто десятилетиями копили на него гнев и вот чаша переполнилась. От Грицька мокрого места не осталось бы, если бы гроза каждого выступления не разрешалась теплым, омывающим раны дождем: и всё-таки, мол, парень он хороший и нельзя выгонять его, а надо воспитывать, к тому же это обязанность и долг коллектива. Особенно взволнованным было выступление Веры Михеевой. Когда дошло до предложений, разгорелся спор между сторонниками «указать» и «строго предупредить». Спорили так упорно и яростно, будто с точностью до одной тысячной грамма определили степень виновности Чобота. Голосование принесло победу сторонникам «строго предупредить». — Ну что ж, — сказал в заключение Мурман. — Считаю, что собрание прошло на принципиальном уровне. Конечно, наказание слишком мягкое для такого проступка, но в конце концов важно не то, какое взыскание, а то, какую пользу оно принесло. — Он вдруг спохватился: — Да, a вот этого мы и не знаем. Чобот почему-то отмолчался. И никто не попросил его выступить. Вот в чем дело-то. Нe для того ведь... Чоботу и тут бы отмолчаться, тем более что прерывать выступающего, да еще старшего товарища, да еще в такой ситуации, по меньшей мере дурость. А он бухнул: — Если, может, я его оскорбил, тогда извиняюсь. А что касаемо зубрежки, так это ж факт, чёрты ёго батькови! Мурман посуровел, у него отвисли щеки. — Так. Значит, нужны другие меры. — И, повернувшись, пошел к выходу. Вслед за ним гуськом, соблюдая иерархию, вышли остальные старшие товарищи. Когда дверь закрылась за последним, Зыков громко и сочно сказал Чоботу: — Бал-да!
