Я нарочно употребил это слово — «отворите», хотя в наше время оно употребляется редко, его заменило — «откройте». Открыть можно бутылку пива, кефиру или магазин и так далее. Слово же «отворить» гораздо древнее, да и конкретнее. Отворить — значит: или дверь, или окно. И для этой темы оно более уместно. В некоторых местах нашей беспредельной страны до сих пор это слово используется по назначению: «Отворите дверь...» И мой дед говорил именно так: «Отворите дверь — впустите Христа!» Перед этим он вставал из-за стола — огромный, праздничный, в яркой рубахе, подпоясанной гарусным цветным поясом. Оправлял окладистую, рыжеватую — в старинную медь — бороду, широко и истово крестился. Как будто это и не мой вовсе дед, а какой-то былинный, сказочный. Но я-то знал — это мой дед. Просто ему сегодня не до меня. Как глава семейства, он должен блюсти себя по-особому, торжественно, пристойно и степенно, — сегодня праздник, к которому бабушка, с ног сбившись, готовилась целый месяц. Сегодня — Рождество Христово! День этот начинался рано и хлопотно. Едва старинные басовитые часы ударили первый раз: «Бо-о-ом!» — бабушка словно и не спала. С тихим охом она легко поднимается с постели, прислушивается к часам. А те уже шестой раз — «Бо-о-ом!» . Я просыпаюсь тоже. Откидываю бараний тулуп. В избе тепло, печи истоплены еще с вечера. Пахнет сдобой и разносолами. Еще темно. В красном углу под божницей горит лампада. Крохотный огонек, с горошину, красиво высвечивает золотящиеся оклады икон, серебряные цепочки лампады, самовар, начищенный золой из загнетки. Знаю, что дед уже в пригонах задает корм скотине. Серый в яблоко жеребец Ранет косит на деда свирепым глазом. При свете фонаря глаз кажется рубиновым. Но Ранет вовсе не злой. От нетерпения он прядет ушами и перебирает ногами — ждет густо посоленную краюху ржаного хлеба. Скота в зиму оставляли много. Дед не любил пустого двора — четыре лошади, жеребец Ранет, коров пять-шесть, два десятка овец. Кур и гусей не считали — они были на бабушкином попечении. Да еще супоросная свинья Агафья — пудов на десять, две свирепые пушистые собаки-тунгуски — Лютра и Терзон — это уже мои подопечные. Можно подумать, что это кулацкий двор. Ничего подобного. Для Сибири это крестьянин-середняк. В Сибири кулаков не было. Дед входит в избу, стуча морозными пимами, вешает на крюк треух и полушубок, срывает с бороды сосульки. На столе уже пышет жаром самовар. Дом весь на ногах: отец, мать, тетка... На зябкой ноте с раскатом бьет церковный колокол. В селе все, от мала до велика, знали, что всего на звоннице висит восемь колоколов. Все крестятся троекратно на божницу. Дед положил руку на мою лохматую голову. — А ты куда собрался? — С тобой в церковь. Я уже молиться умею, гляди! — Я мотаю рукой впереди себя, сжав три пальца до побеления. Дед цокает языком: — Персты кладут сперва на правое плечо... — И следует щелчок ногтем в мое темечко. — Где у тебя правое плечо? Я дергаю левым. Еще один щелчок. Пальцы у деда крепкие, жесткие, каменные — бьют, как молоточком. — Собак кормил? — Heт еще. От третьего щелчка увертываюсь, прикрыв темя ладошкой. Бабушка вступается за меня: — Чего в самом деле привязался к парню? Щелкает и щелкает... Как в решето. — Ничего, крепче будет... На деда я никогда не сердился. Мой дед был самый лучший. Он всегда ко мне относился шутя и добро. Из дома выходим втроем: дед, бабушка и я. Морозно скрипят половицы крыльца. На дворе легкий снежок густо утоптан собачьими следами. Увидев у меня в руках решето с едой, Терзон первым бросается из пригона ко мне, толкает меня лапами в грудь и сбивает с ног. Потом лижет наждачным языком мои щеки, нос, холодный, как ледышка. Такая озорная собака, ему первое удовольствие — откатать меня по снегу. Погоди, ужо запрягу тебя в санки! А вообще с собаками я жил дружно. Терзон и Лютра были брат и сестра, дед привез их щенками откуда-то с верховьев Енисея. За всё время у них никогда не было общих щенков, хотя Лютра щенилась каждый год — в селе было полно других собак. Выходим за ворота. Над селом благостно гудят колокола. Уже знаю, что сейчас там, на звоннице, на виду всего села, кривой звонарь Тихон, широко отставив локти и согнувшись, как плотничий аршин, дергает за веревочки и, притоптывая ногой на педаль тенора, выводит затейливый перезвон. Дед и бабушка, сняв рукавицы, крестятся на колокольню. На бабушке новый оренбургский платок и коричневая шуба-борчатка, дед в новых пимах, в пахучем полушубке и телячьей шапке. На полушубке — Георгиевский крест и три медали за Бухарскую кампанию. Еще сумерки. Из калиток в улицу уже стекается народ, больше парами. Мужчины трогают рукой шапки, здороваются, женщины почтительно кланяются, подперев руку под грудь. Входим в ограду церкви. По обе стороны церковных дверей стоят нищие, кланяются, крестятся. Но я знаю — это нищие не настоящие. Вот, поравнявшись с мужиком без шапки, дед остановился: — Кирьян, ты когда это в нищие сподобился? Ведь у тебя двор, семья. Мужик лукаво смотрит на деда, усмехается: — С праздничком, Степан Петрович! С Рождеством Христовым! Храни тебя Бoг! A так, из интереса стою... Антиресно! — Не гневи Бога! Ступай в церковь да поставь свечку. Дед кладет ему в ладонь из заготовленных два медяка.
В церкви тепло, гулко, немного угарно и пахнет ладаном. Со всех сторон смотрят лики святых. Колеблются, потрескивая, огоньки свечей, тихий, почти шепотом, говор. Я глазею на святых. — Дедо, а эта тетенька кто? Что ли, наша попадья — матушка Елизавета? — Это святая Екатерина! Молчи. Но я не унимаюсь. Мне интересно. — Дедо, а вон человек весь в огне... — Это поджаривают грешника за грехи. — Как наша бабушка гуся? — Молчи, говорю, а то и тебя поджарят. Из созерцания меня выводит бас дьякона. Я разеваю рот, по спине пробегает легкий мо¬розец, немного жутко, внутри что-то дрожит. Я жмусь к бабушкиной шубе, она кладет мне на плечо руку и легонько похлопывает. — А ты крестись, крестись... Служба длилась долго. Когда мы вышли из церк¬ви, было совсем светло. На снег падали розоватые лучи солнца. На колокольне снова работал звонарь, но уже более вдохновенно и лирично. Люди здоровались, поздравляли друг друга, звали в гости. Падал мягкий, пушистый снежок. Вокруг церкви кружили несколько кошевок — то приехали за молящимися из соседней деревни. На лошадях была красивая нарядная сбруя. А колокольный звон всё плыл над степью и падал на землю вместе с невесомым снегом. Где-то на улице уже лихими переборами играла гармошка. Деревенский Федя-дурачок скакал по снегу, крутил над головой красной тряпкой и широко открытым ртом кричал: — Ликуйте! Ликуйте! Ему давали пятачки, гривенники. Помню, что я всё время боялся Федю-дурачка, хотя дурного он никому никогда не делал. Года через три он замерз в степи, его нашли обглоданным волками. Может быть, волки напали на него тогда, когда он шел из соседней деревни. Всё село жалело Федю. Когда мы вошли во двор, на крыльце нас встречали мать, тетка и отец. На плечах у матери и тетки накинуты теплые шали. Мать спросила бабушку: — Как стояли, маменька? — И не спрашивай, милая... Так-то благостно... Так-то благостно! Рядом с матушкой. Какая на ней шубка, валенки — прямо игрушки! А уж личико, личико — цветок лазоревый! А уж отец Евлампий! Риза малиновая, вся в золоте! Отец дьякон так ревел, уж думала, паникадило оборвется. До сих пор дрожь во всем стане. С этими восторгами входим в дом. А там уж стол накрыт желтой скатертью с кистями, а на скатерти чего только нет! Еды хватит на целый эскадрон. Дымится жаровня с гусем, которого бабушка откармливала в мешке орехами три недели. Сковорода с жареной свининой, огромный рыбный пирог, аршинный залом1, разрезанный сочными дольками. Грудой — румяные калачи, в пузатом зеленом графине сусло, бутылки с наливкой, настойкой, соленые грибы, моченая морошка, горкой — трясучая икра. В коричневом деревянном блюде тускло блестит студень, и еще чего-чего нет. И это только к завтраку. Потом будет еще самовар, стол перенакроют. Дед, окинув хозяйским взглядом стол, довольный пригладил ладонью волосы на пробор и направился на свое место в угол под иконы. Все сели на скамьи. Дед прочитал короткую молитву, трижды перекрестился с поклоном на образа, потом, повернувшись к домочадцам, торжественно сказал: — Отворите дверь, впустите Христа! Я вывертываюсь со скамьи, отворяю дверь в сени, потом и сенную дверь, возвращаюсь, вдыхаю всеми легкими морозный пар, чтобы в меня побольше вошло Христа. Дед смеется, бабушка смеется, смеются и отец с матерью. — Довольно, закрывай. Дед всем кланяется: — Да пребудет Христос с нами! — И опрокидывает граненый стаканчик куда-то в бороду. И начинается трапеза. Она продлится долго. В нашем селе бытовала легенда. Вот таким же Рождеством в небогатый, даже бедный, дом Феоктиста Тихого поздно вечером постучался странник. Его впустили, отогрели, накормили, уложили на рундук, накрыли тулупом и легли спать. В доме Феоктиста было несчастье — старшая дочь, на выданье, лежала два года в постели парализованная, кормили-поили с ложки. Когда утром проснулись, странника в избе уже не было, а на столе осталась медная иконка. Феоктист пожалел, что не покормили и ничего не дали в дорогу страннику. Сели за стол, за самовар, и вдруг из горницы слышат голос больной дочери: — Тятенька, я хочу с вами за стол. Все встрепенулись и переглянулись. — Так мы бы рады, доченька. Открылась дверь, и на пороге — здоровехонькая — стояла дочь. Улыбалась, как будто и не болела. Феоктист бухнулся на колени перед образами: — Да ведь это Христос ночевал у нас! Говорили, что эту иконку потом выставили в церкви, да когда снимали с колокольни колокола и грабили церковь, икона пропала бесследно. А легенда жила долго, и я вам ее пересказал.
...Уже в сумерках, набегавшись с ребятами и собаками, я возвращаюсь домой. За столом всё еще застолье. Сидели какие-то гости, шумно разговаривали. Мне уже не до чего. Наспех пожевав чего-то, я ложусь на свое любимое место — под бараний тулуп. В виски мягко бьется кровь, в ушах всё еще колокольный перезвон, в смежившихся глазах возникают образы деда, бабушки, звонаря с широко откинутыми локтями, батюшки в малиновой ризе. Потом всё вертится калачом, и я счастливо засыпаю. А сейчас, через десятилетия, вспоминая всё это, я думаю: «Если это всё от Бога, то пусть оно пребывает в нас вечно. И в каждом из нас».
