Поздним мартовским вечером вдоль бараков Маутхаузена едва влачился по мокрому снегу русский военнопленный Михаил Глебов. Он брел в ослепительном луче прожектора в дальний угол концлагеря, где горбилась ненавистная будка карцера. И когда Глебов, напрягая все силы, открыл железную дверь тесного узилища, и задержался на пороге, не решаясь шагнуть в омерзительно осклизлую пустоту, с вышки раздался грубый окрик, и короткая автоматная очередь стегнула, словно плетью, над самой головой. Заключенный согнулся в три погибели, нырнул в темноту карцера и ноги его увязли в какой-то гадкой жиже. С грохотом захлопнулась за ним тяжелая дверь, и Глебов очутился в полном мраке. Дрожа всем телом от пронзительной сырости, он присел на корточки, уткнулся лицом в свои костлявые ноги  и закрыл глаза.

В немецком лагере смерти было много способов истребления узников. Карцер - один из них. Никто, посаженный сюда в долгие зимние ночи, не доживал до утра. Глебов знал:  не для него забрезжит туманный рассвет, не для него над колючей проволокой поднимется холодное солнце.

Голодный, изможденный, отупевший, почти сломленный и почти готовый ради лишней пайки клякиша совершить любую подлость, он все-таки сохранил какие-то малые крупицы человеческого достоинства, вольного русского духа. "Разве я преступник какой-то, - выбивая зубами мелкую дробь, бормотал Глебов. – Что? Я украл или ограбил кого? Какие-то гады пришли на мою родную землю, бесчинствуют,  и надо мной же глумятся! За что меня в карцер? Сволочи!"

Ему стало так обидно, так невыносимо горько, что хотел он изо всех сил удариться головой в стену. Но в этот момент что-то изменилось вокруг. Повеяло на него слабым теплом, как это бывает в мартовские дни на солнцепеке, когда черная проталина курится легкими струйками пара. Чей-то хриплый голос, монотонно, как удары метронома начал проговаривать до боли знакомые, но почти стертые из памяти слова:

В минуту жизни трудную

Теснится ль в сердце грусть:

Одну молитву чудную

Твержу я наизусть.

И снова то же четверостишье и снова.

Глебов вдруг осознал, что это он сам бубнит лермонтовские строки, просто не помнит, как дальше. "Совсем, гады, довели до ручки! А ведь знал! Когда вел уроки литературы в школе, лермонтовская тема была самой любимой. "Белеет парус одинокий", "Мцыри", "Валерик". Ах да, и это великолепное - "Бородино"! Забил заряд я в пушку туго и думал: угощу я друга! Постой-ка брат, фашист! Нет, не фашист у Лермонтова… Как же там… Ага,  вот - постой-ка брат мусью! Вот видишь, вспомнил! - обрадовался Глебов, - Но почему не Пушкин пришел мне на ум? Почему не Маяковский, не Демьян Бедный? Не Блок? Лермонтов… А вы, надменные потомки известной подлостью прославленных отцов, пятою рабскою поправшие обломки игрою счастия обиженных родов! Вы, жадною толпой стоящие у трона! Да-да, именно вы, жадной толпой стоящие у безценных  и неиссякаемых богатств моей России, вы все сдохнете, гады! Сдохнете! – громко прокричал Глебов. - Гляди-ка, а мне вроде и потеплей стало! Интересная штука! Согреваться-то я начал почему? Да потому именно, что принялся читать нашего могучего Лермонтова! Если не замерзну и утром выйду из карцера, значит, буду жить! Буду, буду! Значит мы с Лермонтовым воюем еще, воюем! Бьем из дуэльных пистолетов врагов России!"

Глебов стал медленно вставать, чтобы победно вскинуть руки и может быть прокричать что-то, например: ура! Но распрямиться ему не удалось. Потолок был таким низким, что Глебов уперся в него спиной.

- Ничего, ничего, - бормотал бывший школьный учитель. – Плоть немощна, но дух бодр. В минуту жизни трудную, - он прочитал первый куплет и неожиданно для себя продолжил:

Есть сила благодатная

В созвучьях слов живых,

И дышит непонятная,

Святая прелесть в них.

С души как бремя скатится

Сомненье далеко –

И верится, и плачется,

И так легко, легко…

И он по правде во всем своем тщедушном, изможденном теле ощутил  какую-то неземную легкость, какое-то радостное предощущение свободы, скорой возможности вырваться из заточения. Сначала из карцера, потом из концлагеря, а потом… Но о дальнейшей своей судьбе он не стал загадывать. Вырваться хотя б из карцера! Подобно юному мцыри стать свободным, брести вдоль озаренных горячим солнцем скал и громко петь: Я цель одну, - пройти в родимую страну имел в душе и превозмог страданье голода, как мог. И я, Михаил Глебов смогу превозмочь и страх, и унижение, смогу распрямиться и превозмочь!"

Он повторял и повторял эти магической силы исполненные слова и в нем зарождалось злобное упрямство и лютая ненависть к фашистам. Зарождалась жгучая жажда жизни,  чувство, которого не было в тот момент, когда он, думая, что попал в безысходную ситуацию, безвольно и равнодушно позволил немцам взять себя в плен.

И снова на память пришли строки из "Мцыри": Я мало жил и жил в плену. Таких две жизни за одну, но только полную тревог, я променял бы, если б мог. Я знал одной лишь думы власть, одну – но пламенную страсть: она, как червь, во мне жила, изгрызла душу и сожгла. Она мечты мои звала от келий душных и молитв в тот чудный мир тревог и битв, где в тучах прячутся скалы, где люди вольны, как орлы. Я эту страсть во тьме ночной вскормил слезами и тоской; ее пред небом и землей я ныне громко признаю и о прощеньи не молю!"

Глебов по-прежнему сидел на корточках, уткнувшись лицом в костлявые ноги и его тщедушное тело сотрясал сильный озноб. Он никак не мог унять эту болезненную тряску, хотя понимал, что она помогает ему сохранить жизнь. Он сидел и дрожал всем телом и вдруг ему показалось, что стены карцера начинают двигаться и как-то странно изгибаться, словно струиться в ночном воздухе, постепенно раздвигаясь и  исчезая.

И вот уже вокруг простирается холмистая долина - предгорья Кавказа. Вдали, возвышаясь над горными хребтами, сверкает ледяной шапкой величественный Эльбрус. Сам же Михаил Глебов, одетый в плотный и теплый мундир корнета Тенгинского полка, мчится верхом на горячем скакуне по горной тропе и солнце обжигает глаза своим жарким светом. Он спешит в Пятигорск с радостной вестью – дуэль состоялась и Лермонтов не убит! Не погиб поэт, невольник чести! Он не пал, оклеветанный молвой! Мартынов не смог с двух шагов попасть в противника, а Мишель выстрелил вверх. Какое счастье! Теперь он сможет убедить Маёшку оставить свои глупые шуточки и злые эпиграммы. К чему? Жизнь так прекрасна! Зачем выносить на свет грязь и зловоние испорченных душ? Разве мало в этом мире прекрасного? Воспевай! Торжествуй и празднуй вместе со всей роскошной природой!

Хотя, как обойтись в этой жизни без таких грозных строк: "Таитесь вы под сению закона, пред вами суд и правда – всё молчи! Но есть и Божий суд, наперсники разврата! Есть грозный Судия, он ждет; Он не доступен звону злата и мысли и дела он знает наперед! Тогда напрасно вы прибегнете к злословью: оно вам не поможет вновь, и вы не смоете всей вашей черной кровью поэта праведную кровь!"

Какой-то острый, воющий звук стал возникать в воздухе, неотвратимо догоняя Глебова. Он пришпорил коня, но звук мчался быстрее. Да это же дуэльная пуля Мартынова летит за ним, секундантом Лермонтова! Скорее, скорее, за поворот, спрятаться за надежный выступ, за гранитную скалу! Но пуля жужжит рядом, вот она уже у самой  головы, она проходит сквозь уши, пронзает все тело… Глебов вздрагивает, открывает глаза – это лагерная сирена воет в утреннем воздухе. Подъем, узники, подъем, арбайтен шлёс!

Утренняя побудка, всегда трудная и ненавистная, сегодня пронзила Глебова ликующей радостью. Он осторожно привстал, навалился на тяжелую дверь и с тягучим скрипом открыл ее.

- О-о, рус! Гут, гут! – закричал часовой на вышке.

Глебов сделал несколько нетвердых шагов и упал бы на радость врагам, но в этот момент подхватил его лагерный товарищ Славик Раевский, потащил в барак. Сквозь полу прикрытые веки Глебов видел туманное солнце, стаю каких-то черных птиц, небритую щёку Раевского, который крепко обхватил его за талию и радостно восклицал:

- Гляди ты, сдюжил! Не сдался! Ну и  гигант, сдюжил!

- Гигант! – соглашался Глебов. – А что? Не сдался и не сдамся. Для врагов припасен у меня не дуэльный пистолет! Пострашнее!

- Пострашнее, - поддакнул Раевский. – Страшней тебя уж ничего нет! Ты посмотри на этих зэков! Посмотри, как они расступаются, а? Гляди-ка, а вон и сам хер комендант хромает!

- Пойдешь в строй, - бешено сверкая глазами, тыча Глебова в грудь дулом пистолета, прорычал комендант. – На работу, там сдохнешь, мерзавец! Коммунист вонючий!

- Есть речи – значенье темно иль ничтожно! – поднимая голову, из последних сил выдохнул Глебов, - Но им без волненья внимать невозможно! Невозможно, хер комендант!

- Он еще стихи читает! – опешил комендант. – Этого зэка – на ночь в карцер!

- Как полны их звуки безумством желанья! – глядя в бледно-голубы глаза немца, ответил Глебов. – В них слезы разлуки, в них трепет свиданья!

-Что? – набычился комендант. – А ну, повтори!

- Не встретит ответа средь шума мирского из пламя и света рожденное слово.

Комендант в упор смотрел на Глебова и молчал.

- Но в храме, средь боя и где я ни буду, услышав, его я узнаю повсюду.

- Эти русские, эти фанатики! - убирая пистолет в кобуру, пробормотал комендант. – Отправьте его в лазарет. Кажется, он сошел с ума…

- Не кончив молитвы, - медленно сползая на землю, декламировал изо всех сил Глебов, - на звук тот отвечу, и брошусь из битвы ему я навстречу.