Зимний день короток, не длиннее воробьиного носика, и морозный воздух густо засинел, когда баба Паня с внучкой Оленькой, проплутав по заснеженному лесу, подошли к одинокой избушке.
— Помолимся, деточка! — Баба Паня бухнулась на колени, кланяясь почернелому бревенчатому срубу с маленьким крестом на крыше. Оленька вслед за бабой упала в пушистый снег, усердно полагая один поклон за другим.
— Чьи? Чьи? — Любопытная синичка, прыгала по веткам, осыпая на пришельцев снежную бахрому.
Оленька погрозила синичке — не мешай, мол, молиться — и пробормотала что-то невнятное. Девочке шел шестой годок, но говорить она не умела, и это весьма тревожило родителей.
— Доченька, ну, повтори-ка за мной: тя-тя. Ну! — время от времени приступала к ней мать, и девочка, натужась, выдавливала:
— Гы-гы. — Ее негнущийся, толстый язык, словно колода какая тяжелая, неуклюже ворочался во рту.
Добрые люди надоумили сводить ребенка к старцу-затворнику, и в благодатные дни Рождественского поста баба Паня привела внучку в дремучий лес. Они стояли на коленях перед кельей затворника, не решаясь приблизиться, подать голос, а только молились со всяким смирением. И вот тяжелая дверь кельи со скрежетом распахнулась, синий лесной полумрак озарился теплым сиянием золотистых лучей. В мягких переливчатых волнах неяркого света стоял седовласый старец и ласково улыбался пришельцам.
Памятуя наставления старших, Оленька мысленно сказала:
— Исполать тебе, честный отче!
— Здравствуй и ты, младенец Ольга, — поклонился ей старец, и девочка ничуть не удивилась, что дедушка знает ее имя.
— А мы по делу, с бабушкой Паней, — опять мысленно сказала Оленька.
— Заходите, погрейтесь с морозу да чайку попейте!
— Спаси тебя Господь, — запричитала баба Паня. — Не прогневайся, отец родной! Беда за¬ставила, не прогневайся!
В тесной келье отшельника было уютно и покойно. Прокопченные бревенчатые стены исто¬чали какой-то неуловимый дух безмятежности, ласковой и доброй тишины. Повсюду горели свечи и лампады: живые огоньки, трепетные и прозрачные, словно кружились в медленном хороводе, протягивая друг дружке соломенно-желтые ладони.
«И-и, батюшки-свет, сколько огня! — ахнула про себя баба Паня. — И зачем столько-то? Это ж прорва воску уйдет. А говорили — бессребреник!»
Старец с мягкой укоризной посмотрел на бабушку, но сказать ничего не сказал, а только усадил гостей за покляпый стол, а сам вышел из кельи и скоро вернулся, неся в руках деревянное ведро, полное снега. Оленька испуганно ойкнула, когда он прихлопнул за собой дверь и огоньки свечей заметались в разные стороны.
— То-то и оно, что напуган ребенок,— укорил отшельник бабу Паню. — Злоречив и буен твой сын, а младенец страдает.
— Теперя не бранится, ласковый, — потупилась баба Паня.
— Изнутри, от сердца мягкость идет. От молитвы, от печали за грехи, за помышления злые. — Старец приладил на печке котелок, поворошил кочергой притухающие поленья.
— Дедушка, помоги мне! — Оленька наморщила лобик, умоляюще смотрела на монаха. Ей хотелось, чтобы этот благодатный старец усадил ее на колени, приласкал, пошептал заветные, тайные слова, но затворник возился у печки, доставал какие-то травы, бросал в кипящую воду и всё выговаривал бабе Пане, как будто она была больной и нуждалась в немедленном исцелении.
— Вот как в Писании сказано, — наставлял старец. — Выведи злослова вон из стана твоего. Не суди, судим не будешь. А ты, пожилая женщина, не успела порог переступить, а уже осудила.
— Прости, батюшка, меня глупую!
— А свечи-то мне народ приносит. Каждая свечечка — болезная душа человечья, ищет она помощи и защиты от Бога. Пламенно молитвы возносит, и я молюсь, и творится у нас соборное правило.
— А ведь и я тебе свечек принесла! — вспомнила-засуетилась баба Паня.
— Вот и ладно. Затеплим да помолимся. А теперь чаек пить будем.
Тут баба Паня торопливо развязала узелок, выложила на стол ковригу хлеба, пирог с капустой, тряпицу с белым колотым сахаром, крупную, в кожуре сваренную картошку. Отдельно положила десяток душистых восковых свечей. Они лежали на покляпом столе прозрачно-золотистым наплывом, точно смола на сосне жарким полуднем.
Помолившись, сели за стол, и старец протянул девочке маленький кусочек пасхального
артоса.
— Ты потолки, потолки его язычком, — присоветовала баба Паня.
От тепла, от тихого потрескивания свечных фитильков, от горячего чая Оленьку потянуло в сон. Веки ее наливались какой-то медовой тяжестью, огоньки свечей сливались в мерное плескание ослепительной воды на широкой реке. Сверкающие на солнце речные волны тихо баюкали, укачивали девочку, поднимали вверх, в голубую и мягкую невесомость...
Оленьку уложили на пол, поближе к печке, и девочка сладко засопела, не в силах разомкнуть склеенные сном глаза. Ночью сквозь дрему она слышала, как молился старец, как всхрапывала, закутавшись в тулупчик, баба Паня, как шумел за стеной древний могучий бор. Девочка шептала во сне: «Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе!» — и опять погружалась в тягучую невесомость...
...Морозным утром возвращались домой по дремучему заснеженному лесу двое путников: баба Паня и внучка Оленька. Любопытная синичка перелетала с дерева на дерево — провожала пришельцев и всё спрашивала:
— Чьи? Чьи?
— Божьи мы, Божьи! — звонко и радостно кричала ей Оленька и приветливо махала рукой...
|
