Людей, увлекающихся фотоискусством, в Калининграде пруд пруди. Хороших фотографов поменьше, но тоже немало. А вот настоящие мастера, да еще при этом умные и разносторонние, встречаются редко. Один из них – калининградский фотохудожник Дмитрий Вышемирский, который совсем недавно удивил, порадовал и одновременно озадачил нас своей фундаментальной работой – фотоальбомом под названием «Кенигсберг, прости».

-Дмитрий, вот давно хотел у тебя спросить – кем ты себя ощущаешь? Ты художник? Фотограф? Или это все неважно, важно лишь то, что человек делает, а не то, как он себя, извини за выражение, позиционирует?

-Ничего «неважного» в жизни не бывает. Если бы ты спросил меня об этом лет двадцать назад, то я бы, наверное, не смог бы ответить на такой вопрос – я решал тогда профессиональные задачи, учился снимать. Такие вопросы, как смысл жизни и смысл творчества, я себе в то время не задавал – не хватало жизненного опыта. Лет десять назад я бы сказал тебе, что мне вообще не хочется заниматься искусством. Был у меня период – четыре года – когда я вообще не снимал.

-Большой срок! Что же случилось?

-Понимаешь, я понял, что то искусство, к которому я пришел, не дает мне ответа на вопросы о собственном месте в этом мире. И оно не давало мне и материальных благ, на которые я тогда уже имел право – прости за нескромность, но, став к тридцати годам известным в стране фотохудожником, я вдруг выяснил, что эта работа гарантирует мне славу, но не может застраховать от нищенской смерти. Я почувствовал, что настал момент на какое-то время опустить занавес, остановиться и подумать, чем делать дальше, «обустроить» собственную душу.

-И чем занимался?

-Я тогда попробовал заниматься бизнесом. Впрочем, из искусства я не уходил – я вернулся к поэзии, к графике и живописи. Фотография никогда не была единственным, что меня интересовало. Я пришел в поэзию из фотографии – вот почему я люблю стихи Иосифа Бродского.

-Да, многие его стихи весьма фотографичны. Пейзажны.

-Так в этом-то и дело… А потом я изучил его биографию и узнал, что он был сын фотографа, и сам фотограф. Трудно сейчас сказать, каков был уровень его фоторабот, потому что опубликовано их очень мало. Но если у Бродского явно стала преобладать поэзия, которая всегда была для него на первом месте, то у меня стала доминировать фотография. И в какой-то момент я вдруг заметил, что многие мои работы получаются вполне поэтичными.           

КЕНИГСБЕРГ, ПРОЩАЙ?

-Слушай, вот иногда я разглядываю чьи-то альбомы и буклеты, посвященные Калининграду, особенно юбилейные, и вижу, что художник хотел показать «товар лицом», то есть выбирал очень выигрышные и от того «зализанные» ракурсы. У тебя в альбоме наоборот – ты взял в качестве фактуры в основном малоизвестные уголки, задние дворики, полуразрушенные кирхи. Ощущение такое, будто ты пытался заглянуть не только за фасады старых кенигсбергских зданий, но и разглядеть в этих потемках человеческую душу. Я угадал?

-В общем, угадал. Этот альбом сделан в жанре субъективной фотодокументалистики. Интересная штука происходит – вот ты говоришь о проектах, которые были сделаны к юбилею – я их прекрасно знаю и помню, с какой скоростью они пеклись, как блины. В моем случае мы имеем дело с результатом двадцатилетнего труда. И начиная снимать Калининградскую область, я не знал, что получится та драма, которая разыгрывается на страницах альбома. Мне вообще хотелось назвать альбом «Кенигсберг, прощай», потому что мне казалось, что этот город уходит безвозвратно. И нужно было сказать – все, ребята, приехали. Мы все потеряли, и неизвестно, как жить дальше.

-Грустно совсем уж как-то – «Кенигсберг, прощай»…

-Не без того. Но, кстати, молодежь в нашем Союзе фотохудожников, которая любит эпатировать публику, но при этом эпатировать не со зла, на одном из семинаров смеха ради организовала перфоманс «Калининград, прости».

-Тебя это не задело?

-Нет, ну что ты. Я люблю этих ребят, они очень талантливые. Это была нормальная веселая рефлексия по поводу моего альбома.

-Скажи, а нет ли в этом названии – «Кенигсберг, прощай» – осознанного чувства вины перед городом? А то многие считают, что раз мы пришли сюда как победители, то имеем право вытворять на этой земле все, что угодно.

-Знаешь, как-то я встретил одного немолодого уже немца, который приезжал в Калининградскую область, чтобы найти могилу родителей – и он ее, конечно же, не нашел. Я ему сказал тогда, что Калининград – не для экскурсий, а для размышлений о смысле жизни. И ему стало легче. А мой альбом – это пример того, как, для понимания того, что такое Калининград,  нужно попытаться подняться выше всех табу, выше личного, выше государственного. Есть такое понятие: эстетическая ангажированность. Это когда художник просто не может не сказать о том, о чем буквально кричит окружающая его натура. Не важно, получит ли он за это, прости за выражение, «трандюлей» или ему вручат премию.

-Многих людей, впервые приезжающих в Калининград, удивляет вот это смешение совковой архитектуры и остатков готики. С одной стороны – прикольно, с другой – безобразно. Чего здесь больше – безобразия или красоты? Этот «микс» культурный – это бренд или уродство?

-Видишь ли, когда не очень развитые люди обустраивают городскую среду по своему  образу и подобию, когда вместо интересных зданий в центре города вырастает фабричная архитектура, приходится уходить в некую внутреннюю эмиграцию. Вообще, почему-то то, что я делаю, находит больше понимания и откликов в каких-то культурных центрах Европы. Я долго не мог найти денег, чтобы издать этот альбом, и это чудо, что немецкий фонд «Цайт» оказал мне помощь. Я тридцать лет занимаюсь фотографией, и почти все свои проекты финансирую сам.

-Это немножко странно…

-Странно…А вообще, «сочетание несочетаемого» в Калининграде – это же еще очень интересно, с другой стороны. Это привлекательно. Калининград – это уникальный эксперимент…

-…на котором можно делать серьезные деньги. А вот смотри, в сознании многих европейцев Калининград воспринимается как отдельно существующая «республика», эдакий вольный город. У тебя не бывает ощущения, что Калининград – это отдельная страна такая?

-Бывает. Я делал многое для того, чтобы Калининград стал очень интересной темой, брендом – это вульгарное слово, «бренд», и тем не менее. Это феномен, который, благодаря калининградским энтузиастам и сочувствующим им европейцам, приобретает очень интересное звучание. Сейчас меньше говорят об Атлантиде, чем о Калининграде…

-Ну, с Атлантидой-то все понятно.

-Да уж (смеется) – но вопрос, что ждет Калининград? Это придает всему оттенок интриги. А привлекательность города всегда создают художники. Кто бы знал о Витебске, если бы не Шагал?!

«Я НЕ МОГУ ПРИНЯТЬ ЭТО ИМЯ – КАЛИНИНГРАД»

-А что делать с названием этого города? Тебе нынешнее-то как?

-Знаешь, когда я вспоминаю об этом больном вопросе, во мне начинают бороться с одной стороны, смирение, попытка привыкнуть к названию «Калининград», с другой – обида за то, что проигнорирован 750-летний пласт истории. Я для себя определил, что я живу не в Калининграде – я не могу принять это имя. У меня к этой ситуации очень личное отношение – все мои деды и прадеды погибли в сталинских лагерях, так что это мои личные счеты с советской системой. С другой стороны, я понимаю, что, за исключением горстки энтузиастов, старое название никому не нужно. И для меня сейчас эта проблема неразрешима – я живу в собственном виртуальном городе, который называется Кенигсберг.

-Ничего, у нас народ «выкрутился» - называет свой город «Кениг», и все дела… Но вот у меня вопрос теперь о технике. Когда появилась фотография, многие стали говорить, что это конец живописи. Но вроде бы ничего такого мы пока не наблюдаем. И все же – насколько успешно фотография сегодня конкурирует с живописью? И ты, кстати, какую пленку используешь? Или снимаешь на «цифру»? Вообще, цифровая техника – это спасение или угроза фотомастерству?

-Я работаю пленочной аппаратурой, но у меня есть и неплохая цифровая камера, которой я выполняю какие-то заказы или делаю эскизы. А что касается живописи – меня немножко настораживает, что некоторые живописцы и графики до сих пор относятся к фотографии несколько настороженно и высокомерно, не понимая, что это просто другой язык. Фотография не стремится конкурировать с живописью, она живет своей жизнью. С другой стороны, я вижу, что фотография сейчас очень сильно «подвинула» живопись, находится сейчас на небывалом подъеме, и меня это даже немного пугает. Искусство стало очень фотоцентричным. Куда не приди, обязательно наткнешься на фотовыставку.

-Да, сейчас просто какое-то повальное увлечение фотографией – ею занимаются тысячи, миллионы людей. Когда мне случается заявиться на открытие калининградской «Фотомании», я вижу, что очень многие люди за счет фотографии буквально самоутверждаются. Уж больно им хочется быть художниками – и им кажется, что это очень просто: купил цифровую «мыльницу», наснимал и готово! Хотя видно, что многие просто неплохо поработали с фотошопом…

-Видишь ли, фотоцентризм предполагает как раз дилетантство…

-А всеобщий дилетантизм не убьет фотографию как искусство?

-Может быть, уже даже убил… На фотографию надвигается тень кризиса – потому что рынок и беспринципность кураторов и заказчиков привели к тому, что эта массовость стала совсем уже неприличной. Это даже не политическая ангажированность, а какая-то буржуазная. Хотя фотография – это очень молодое искусство, ему всего двести лет. И я в свое время вернулся в фотографию, потому что понял, что она еще не сказала чего-то очень важного. Не поднялась на метафизическую высоту.

PROUD OF HIMSELF

-Ну, в Калининграде на выставках я иногда вижу не столько попытку «подняться» и взять на себя ответственность, сколько полную безответственность. А вообще ты калининградское фотосообщество как оцениваешь?

-Игорь, у меня есть такое правило: я либо говорю правду, либо молчу.

-Ладно, как скажешь.

-Понимаешь, я к искусству отношусь очень серьезно. Для меня оно важнее, чем я сам. Потому что искусство – это миссия. И если ты решил заниматься искусством, то и занимайся им, а не самим собой.

-Я вижу, у тебя на подоконнике лежит книжка Бодлера «Парижский сплин». Что ты сейчас читаешь и слушаешь?

-Специально из музыки я сейчас ничего не слушаю, мне хочется тишины. Слушаю то, что слушает моя жена, а она по утрам любит просыпаться под украинский панк-рок. А Бодлер… строчки из него я сделал эпиграфом к последнему большому циклу моих работ.

-И последний вопрос – у тебя на футболке на груди написано «Proud Of Myself». Судя по этой надписи, ты собой гордишься. Это действительно так?

-Да (смеется), я горд собой. Но майку эту ношу только дома. Это такая форма медитации, если угодно. Я не собираюсь заниматься эпатажем, мне просто совершенно не стыдно за то, что я сделал к скорому «полтиннику». А если серьезно, то вот теперь, поговорив обо всем, я могу сформулировать ответ на твой первый вопрос – кем я себя ощущаю? Знаешь, говорят, что человеческое тело после смерти теряет 21 грамм веса – даже фильм был с таким названием. Многие считают, что столько весит человеческая душа. Наверное, благодаря таким, как я, Кенигсберг свои 21 грамм еще не потерял. 

автор И. Белов