Я прожил жизней в этом мире две,

Всего лишь две. Одну — пустяк, жизненок,

Набор дерьма и чепухи — свою.

Другую — за других. За всех других.

За человека и за зверя. За

Траву и камни, океан и небо,

Планеты и пространства. За тебя

И за него. Короче, я в себя

Вобрал все радости, все муки мира,

Все истины его, все заблужденья,

Всю ненависть, всю нежность,

                                    в общем — все.....

Я вижу в снах ясней, чем наяву,

Мой старый дом, и сад, и солнца блики.

И я к ним рвусь и с криком их зову —

Но лживы сны мои и тщетны крики....

Я так устал! Пустая жизнь моя.

И я вишу, как ржавая хвоя,

На мыслях обветшавших и непрочных,

На сломанных сучках надежд моих.

...Наша семья попала в разряд одаренных помещением. Домовладельца Федотова — или Федосова; остановимся ради простоты на Федотове — уплотнили, а потом и во­все забрали в Чека за невзнос причитающейся контрибуции. Из трех его роскошных — по молдаванским по­нятиям — комнат одну, освобожденную, передали маме — все же ра­бочая в недавнем прошлом, к тому же еще жена известного на Молдаванке большеви­ка... Шило, в общем-то, меня­лось на швайку: одна крохотная комнатушка — на другую, вряд ли много больше. Но первая комната, самостоятельная квартирка, была из голытьбовых, для босячья, а вторая, хоть и в новоорганизованной коммуналке, но буржуаз­ная — незначительность физических отличий гигантски перекрывалась идейной благодатью. Воодушевляющий принцип «Кто был ничем, тот станет всем!» осуществлялся пра­к­тически — повод для всеобщей дворовой зависти имелся...