 Как известно, умирающий Пушкин завещал Наталье Николаевне соблюдать траур по нём два года. Она и впрямь появилась в столице лишь через два года, но ещё целых пять лет вела замкнутый образ жизни. Визитов не наносила. В аристократических салонах не появлялась. Отвергала выгодные предложения о замужестве. И вот однажды в её питерском доме появился человек, при виде которого Наталья Николаевна растерялась. Память мгновенно вернула её в прошлое.
Дальше я моделирую события по записям Александры Петровны Араповой, замужней дочери Натальи Николаевны от второго брака, сделанным со слов матери.
Был один из редких вечеров, когда Пушкины оставались дома. У Александра Сергеевича было тоскливое настроение, не писалось, ехать к друзьям не хотелось. Наталья Николаевна сидела за рукоделием, а он бродил по комнате из угла в угол. Неожиданно он остановился перед зеркалом и долго что-то с напряжённым вниманием рассматривал в нём. А потом странным, сдавленным голосом позвал:
– Наташа, что бы это значило? Я ясно вижу тебя и рядом, – так близко! – стоит мужчина, военный… Не знаю, кто это, никогда его не встречал. Средних лет, генерал, темноволосый, черты неправильны, но недурён, стройный, в свитской форме. С какой любовью он на тебя глядит! Да кто ж это может быть? Наташа, погляди!
Она, поспешно вскочив, подбежала к зеркалу, на гладкой поверхности которого увидела лишь слабое отражение горевших ламп, а Пушкин ещё долго стоял неподвижно, проводя рукой по побледневшему лбу. Очнувшись, он вторично описал своё видение. Жена никого не узнала в этом портрете. Тогда не узнала. Зато сейчас перед нею стоял именно тот, кого так ярко живописал Пушкин.
Гость представился:
– Пётр Петрович Ланской. По поручению вашего брата Ивана Николаевича, с которым я имел честь познакомиться на водах, в Баден-Бадене, позвольте передать вам его письмо и посылку.
Ланской тоже испытывал чувство растерянности. Он вошёл в этот дом убеждённым холостяком, а уходил, ощущая себя женихом. Это было предопределено. Предопределено Пушкиным. Не предчувствием, не предвидением, а пророчеством Пушкина.
Трудно сказать, всё ли в этом эпизоде истинно; наверно, что-то и от легенды. Но А. П. Арапова ручалась за достоверность. Да нам сейчас важно не грядущее второе замужество Натальи Николаевны, а одно из ярчайших свойств пушкинской натуры – его пророческий дар.
Не вижу никакой мистики в том, что есть люди, обладающие даром предвидения. Не гадалок имею в виду, не так называемых экстрасенсов, то есть не шарлатанов, а истинных пророков. Придёт время, и наука даст вполне земное, материалистическое объяснение этой способности. Никакие сверхъестественные силы тут ни при чём. Напомню, что знаменитая питерская предсказательница мадам Кирхгоф обладала таким даром и напророчила юному Пушкину беду от белого человека, белой головы, белой лошади. Беду, которая может с ним случиться в тридцать семь лет. И случилась! Дантес был блондином, служил в конной гвардии, где лошади были белыми, а офицеры носили белые мундиры. Не говорите, что это случайное совпадение. Александра Филипповна Кирхгоф с такой же точностью предсказала и судьбу Лермонтова.
Так вот Пушкин тоже обладал такой способностью. И приведённый эпизод – не единственное свидетельство этому. Та же А. П. Арапова приводит ещё один случай, свидетельствующий о “редком духовном явлении, обнаружившемся в нём помимо его воли”.
Однажды вечером на квартире В. А. Жуковского в Царском Селе собрались его близкие друзья, в том числе П. А. Вяземский и А. С. Пушкин. В этот день великий князь Александр Николаевич, будущий император Александр II, прислал в подарок Василию Андреевичу, который, как известно, был воспитателем царских детей, свой мраморный бюст. Гости осматривали его, обсуждали достоинства, говорили о сходстве. И вдруг, когда уже сели к чаю и переключились на другие темы, Пушкин, дотоле сосредоточенно молчавший и нервно ходивший по залу, остановился перед скульптурным портретом и, закрыв лицо руками, в каком-то странном состоянии произнёс:
– Какое чудное, любящее сердце! Какие благородные стремления! Вижу славное царствование, великие дела и – Боже! – какой ужасный конец! По колени в крови!
И как-то непроизвольно он повторял эти последние слова.
Друзья бросились к нему с расспросами. Кто-то воспринял это как розыгрыш, к чему Пушкин имел склонность. Но Жуковский и Вяземский отнеслись к происшедшему серьёзно. Пушкин, видимо, и сам не мог объяснить природу этого явления. Но его пророчество сбылось через много лет, 1 марта 1881 года.
Здесь в качестве примера приведены два эпизода. А разве всё творчество Александра Сергеевича не является свидетельством его пророческой сущности. Я, когда начал работать над книгой о Пушкине и стал методично перечитывать его сочинения с самых первых до самых последних, открыл для себя трагический лейтмотив всего его творчества, предощущение им своей близкой кончины, неизбежность фатального исхода. Причём предощущение это возникло у него не в конце жизни, под бешеным натиском роковых обстоятельств, а буквально вначале, “на заре туманной юности”, и сопутствовало ему до конца.
Вот он, один из великих пушкинских парадоксов! Самый светозарный русский поэт, воплощение жизнелюбия и солнечных радостей, он постоянно пребывал в ожидании трагического исхода. Известный литературовед, тонкий знаток и блестящий интерпретатор Пушкина Валентин Непомнящий так сказал об этом: лёгкость, игривость пушкинской поэзии – это сверху, это от искрящегося жизнелюбия, творческой неиссякаемости, уникального владения словом, а подспудное течение его творчества трагично. Мотивы смерти настойчиво повторялись едва ли не во всех его произведениях. Поначалу почти абстрактные, без привязки к конкретному сроку, затем всё более определённые, как вот в этой крылатой строке: Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит…А если вдуматься, сколько трагизма в “Евгении Онегине”! Не только гибель Ленского беру в аргументы, но и драматичную судьбу главных героев. А его поэмы! А “Дубровский”, “Русалка”, “Борис Годунов”, “Пиковая дама”! Много ли найдёшь у него произведений со счастливым концом!
И вот – “Памятник”. Об этом стихотворении написано столько, что, казалось бы, и добавить нечего. А я хочу не добавить, а немножко порассуждать.
Может быть, некорректно задавать такие вопросы, но я всё же спрошу: тебе, читатель, никогда не казалось, что говорить о себе так, как сказал Пушкин, нескромно? Ну, в самом деле. Как можно утверждать, что к его нерукотворному памятнику, то есть к творчеству, не зарастёт народная тропа? Что памятник этот окажется выше Александровской колонны, воздвигнутой на Дворцовой площади в столице, то есть что слава поэта превзойдёт царскую славу. А откуда уверенность, что слава эта будет всенародной, что назовёт его всяк сущий на Руси язык? Имел ли право Пушкин так сказать о себе?
Более того, стихотворение написано в ту трудную для Пушкина пору, когда его поэтическая слава вроде бы пошла на убыль и не только в аристократических салонах, а и в литературных кругах стали в полный голос говорить о закате его божественного дара. А он вопреки этому провидит своё бессмертие.
Что же всё это значит, как к этому отнестись?
Многие отечественные пушкиноведы обращают внимание на два “смягчающих” обстоятельства.
Первое. Стихотворение Пушкина, которое мы называем “Памятник” (у него оно без заглавия), является, так сказать, не оригинальным произведением, а подражанием Г. Р. Державину, который, в свою очередь, переложил по-русски оду Горация. Так что нескромность принадлежит вроде бы не Пушкину, а восходит к первоисточникам.
Второе и, пожалуй, более важное. Стихотворение не предназначалось для печати при жизни автора, оно было своего рода посмертным заветом потомкам.
Один из самых ярких наших пушкинистов Сергей Бонди сказал: “…Пушкин прекрасно понимал огромное значение своей поэзии последних лет, своей новаторской прозы. И вот, видя, что уже никого из современников нет, кто понимал бы это, правильно оценивал его творчество, решил обратиться к потомкам и им раскрыть искренне, как он сам смотрит на свою поэзию, её значение, её главный смысл и её судьбу в далёком будущем”.
Что на это сказать? Доводы серьёзные, от них не отмахнёшься.
Ведь державинское имя всплывает тут не случайно. Вспомним: старик Державин нас заметил… Державин, уходя, благословил юного Пушкина на службу русской литературе. А Пушкин, уходя, обращается к поэзии Державина, как бы отчитываясь о сделанном. И всё же, это внешняя сторона дела, форма, которую Пушкин заполнил своим содержанием. К тому же – вот ведь капризы славы! – “Памятники” Горация и Державина упоминаются редко, а пушкинский всегда на слуху.
Далее. Имел ли в виду Пушкин разъяснить потомкам смысл своего творчества? На мой взгляд, нет. “Памятник” не содержит обращения к потомкам. Поэт ничего не разъясняет и ни о чём не просит. Он утверждает. Он не вожделеет всеобщего признания и почитания, он его видит. Он не собственную оценку своего творчества излагает, а нашу, сегодняшнюю, которую он видит оттуда, из своего далека.
Всё становится ясным, если принять за исходный тезис простую истину: стихотворение “Памятник” – пророчество. Пушкин не самооценкой заполнил стихотворение, а чётким видением грядущих реалий. Я для того и привёл выше образцы его пророчеств, чтобы это не выглядело мистикой. Нет, Пушкин не мистик. Он реалист. Он и раньше, например, в “Евгении Онегине”, заглядывал в наши сегодняшние суждения о нём, но делал это, в силу своей скромности и поскольку “для печати”, в пожелательной форме и с изрядной долей иронии. Цитирую:
Быть может (лестная надежда!),
Укажет будущий невежда
На мой прославленный портрет
И молвит: то-то был поэт!..
Пушкин пророчески сознавал, что народная тропа к его поэзии никогда не зарастёт, что она превратится в столбовую дорогу, но превращение это будет трудным, через борьбу с недругами, через преодоление противодействия деструктивных сил.
И всё же, не отдаёт ли моя позиция мистическим душком? Настаиваю: нет!
Во-первых, по моему убеждению, одной из особенностей гениальной личности – а Пушкин был гениальным мыслителем! – является неосознаваемая способность предвидеть события, предугадывать явления. Это связано с более тонкой по сравнению с нами, обычными людьми, организацией психики, особой способностью чувствовать и мыслить. Не случайно Пушкин называл поэтов пророками. Тут нет ничего сверхъестественного, это природное свойство, врождённый дар. Разве В. Г. Белинский, в своё время бранивший Пушкина, не пришёл к пророческому предвидению: он будет в России поэтом классическим, и по его творениям будут образовывать и развивать не только эстетическое, но и нравственное чувство! Ведь так и стало.
Во-вторых, сознательный и подсознательный анализ и сопоставление фактов собственной биографии и окружающих его реальностей приводили поэта к определённым прогнозам. Он лучше других видел и оценивал взаимную связь и обусловленность событий, человеческих отношений, умом аналитика, философа, историка он просчитывал эти связи и предопределял результаты.
Вот, может быть, таким образом Пушкин вычислил сегодняшнее понимание своего творчества и своей роли в духовной жизни и формировании самосознания русского народа.
Гений, он и есть гений. Пророк, он и есть пророк.
Анатолий ЛУНИН. |
