Слушать стихи, читаемые наизусть, в любом исполнении – для меня большое удовольствие. Я всегда радуюсь, когда какой-либо даже случайный собеседник что-то процитирует. Разве это не доказательство того, что люди в России, униженные нищетой и подгоняемые рыночной стихией к индивидуализму, носят в себе наряду с готовностью к самому худшему свет прекрасного, и, как бы там ни складывалось в жизни, душа их жива.
Петр Петрович Перевалов знал наизусть очень много. Но как он читал стихотворение Твардовского о Родине! Он не вкладывал каких-либо особых чувств в произносимые слова, но слушателей пробирало до донышка души. Как-то просто и естественно было, слушая Петра, любить родину, когда на самом деле за годы перестройки в этой области эмоций появилась скованность, стеснительность и скрытность.
В его интонации абсолютно отсутствовал пафос, необходимый в советские времена и сейчас уже износившийся и морально устаревший. Чувство патриотизма носило, я бы сказала, глубоко интимный характер, а если попытаться сказать еще точнее, высоко интимный характер. Естественность и искренность звучала и при чтении стихов о природе и любви.
Японскую танку о девушке, снимающей кимоно и открывающей маленькую грудь и большое чувство, Петр Петрович читал так, что каждому было понятно: он знает, что такое большое чувство не из стихов, а из своей собственной жизни. И слушатель его с трепетом погружался в себя, а не мимо ли его личности пробежали большие, настоящие чувства.
Я стояла на остановке в ожидании автобуса, как неожиданно передо мной открылась дверца темно-серого и далеко не нового автомобиля. Петр Петрович предлагал подвезти домой. Радостно чмокнув друг друга в щечку, уже через несколько минут мы сидели у меня на кухне. Вскипел кофе, нашлось немного коньяку, и они были горячи и крепки, как подлинная дружба. С Петром Переваловым мы познакомились в 1996 году, когда были избраны в Совет депутатов Балтийского городского округа, и садились за стол заседаний вместе, рядом.
Временами он не появлялся на совет, так как был в командировках в Чечне. Знали об этом немногие, потому что он не хотел об этом говорить, а когда появлялся, уходил от вопросов, как «там», на войне, его интересовала жизнь «здесь», в мире, проблемы округа и друзей, решение этих проблем, праздники и будни.
Всегда аккуратно одетый, чисто выбритый, отглаженный, коротко подстриженный, Петр Петрович приходил на заседания совета в гражданском костюме серого цвета, который очень шел ему, к серо-зеленым глазам, к седым вискам над молодым лицом.
Лишь через несколько лет после окончания работы того прежнего созыва депутатов нам удалось уговорить его прийти на нашу традиционную встречу по форме. Мы увидели капитана милиции со множеством медалей и в немом восторге замерли перед Орденом Мужества. Сколько раз собирались, встречались, находя поводы и темы для очередной встречи, но эту вряд ли кто-то забудет из-за ее особой душевности, пронзительной теплоты и нежности, испытываемой каждым ко всем и особенно к Петру.
Перевалов родился в 1967 году в Гомельской области, в деревянном сельском доме, став четвертым ребенком из шестерых детей. Когда ему был один год, родители переехали в Калининградскую область, в Черняховский район, в поселок Гремячий. Отец – белорус, мама – украинка.
Закусив коньяк лимоном, я предлагаю своему соотечественнику по месту рождения угоститься белорусским салом, которое привезла из недавней поездки к родителям. Он с удовольствием соглашается.
- Ты кем больше себя чувствуешь, украинцем, белорусом или русским? – спрашиваю я, ставя на стол тарелку с салом.
- Я чувствую себя украинцем, потому что все, что во мне есть хорошего и интересного, это от мамы. Мама научила читать, видеть прочитанное, чувствовать. Мама пишет стихи, песни. Она изумительно поет украинские песни и свои. Я так до сих пор не нашел возможности опубликовать ее стихи, но уже близко к этому стою.
Мама воспитала меня таким, каким хотела бы видеть настоящего мужчину. Я молча слушала, открывая для себя новую грань в личности моего товарища, такое чудное отношение к матери, благодарное, уважительное. Родился тост за мам и всех женщин, а Петр продолжал:
- И школу, восьмилетку, я закончил на Украине. Может быть, оттого что в детстве много раз переезжал, я не могу долго сидеть на одном месте. Приходишь куда-то, вбираешь все в себя, как губка, и тянет тебя к чему-то новому.
Я отлично это понимала. Когда я училась в 8 классе, у моего отца заболели почки. Врач посоветовал ему сменить климат. Родители продали дом и поехали в Крым, в Судак. Потом снова вернулись в Белоруссию. А я поняла, что сдвинуться с насиженного места не так уж трудно, как иногда кажется, а еще узнала счастье встречи с морем, увидела горы. Тогда родилась мечта – жить у моря, и она сбылась.
Петр Петрович до самозабвения любил природу, смену времен года, густой снег и проливные дожди, осенний запах листвы и нежную клейкость весенних набухших почек. Поэтому после окончания школы он поступил в училище, закончил его с красным дипломом мастера садовода-декоратора. А потом служба в армии, испытание на прочность твоей личности. Мальчик Петенька превратился в командира орудия, лучшего в дивизии.
В Гремяченском совхозе вернувшемуся из армии Петру доверили заниматься выращиванием овощей, вскоре он стал управляющим овощеводства. - 96 гектаров засаживали овощами, - рассказывает Петр в своей манере, просто, как будто речь идет о девяти квадратных метрах.
- Ходил пешком, исходил 96 гектаров вдоль и поперек. Молодой был, мимо девчонок тоже не проходил. После армии энергии было много. Потом перешел на элеватор, стал заведующим током. Мне очень нравилась эта работа. Но я ушел, из-за парторга.
Конечно, я был молодой, я был зеленый, но я не люблю, когда на меня кого-то натравливают, занимаются кознями. Это был 1990 год, и я вышел из партии. А тут в пять часов утра приехал уазик, мне вручили повестку, и я оказался в Эстонии, стал лейтенантом запаса. Очень многому научили ребята из Москвы, очень многому, - повторил он задумчиво, вкладывая какой-то неведомый мне смысл, но я понимала, что если спросить об этом, в двух словах все равно не расскажешь, - сейчас, к сожалению, уже некоторых из них нет в живых.
А Эстония тогда выглядела капиталистической страной, и я о многом призадумался, - Петр сделал паузу, улыбнулся и добавил, - когда покупал колбасу.
Там я пробыл год и уехал с измененным сознанием. Подогрелся на сковородке ужин, согревался в ладонях коньяк. Да, мы взрослеем, стараясь поспевать за стремительно изменяющейся жизнью. Но что-то в нас, меняющихся, остается неизменным, что-то, казавшееся стертым и обветшавшим, приобретает новый смысл.
- Чего в нашей дружбе больше, братства или товарищества? – спрашиваю я. Петр на мгновение задумывается, пухлые губы расплываются в улыбке, мягким светом вспыхивают глаза:
- И то, и другое, - отвечает он.
- Но слово товарищ дискредитировало себя за советский период.
- А я недавно перечитывала Гоголя, встретила его фразу: «Нет уз святее товарищества» и прониклась ее здравостью. Эта мысль обретает новую актуальность. Выпили по глоточку за святые узы, задумались. Святость и окаянство российского человека всегда занимали умы не только писателей и философов, но и просто думающих людей. Окаянство, идущее от «я все могу, все смею, все дозволено» губило, и наступало разочарование, сменялось покаянием и возрождением до нового соблазна и в судьбах поколений, и отдельного человека.
И чем сильнее государственная или рыночная система толкают это поколение или отдельного человека к индивидуализму, тем сильнее его потребность в общности с другими, потребность в общении, той «роскоши», которая предпочтительнее всякой другой и которая в смутности и неопределенности времени приобретает такую остроту и пробиваемость, как последний патрон.
Вернувшись из Эстонии, Петр Петрович хотел заняться бизнесом: поехал в Вильнюс, что-то купил, здесь продал. Он пытался найти себя, выжить в круто изменившемся мире, но денег не было. Искал квартиру, чтобы там жить.
Однажды в Вильнюсе познакомился с женщиной из Калининграда, которая посоветовала пойти в милицию: «Будете там работать, получите квартиру или хотя бы общежитие».
Пойти в милицию Петр мечтал в 15-летнем возрасте, и вот снова мысль об этом заняла его. И он пошел устраиваться. Если бы хоть кто-то сделал хоть какой-то намек, что это за работа, никогда в жизни бы не пошел туда.
С ним очень долго беседовали. Спросили, какой иностранный язык изучал в школе, произнесена фраза по-английски, которую он не понял. Предложили работать водителем. Права у него уже были, все категории: А, В, С. Петр согласился, хотя города совершенно не знал.
Он занимался много спортом, сломал ногу.
- Ногу ты сломал случайно или жизни учили тебя? – пересохшим голосом спросила я.
- Может, случайно, а может, учили, проверяли. А когда я вылечился, одним из первых попал в ОМОН. В рапорте писал, как и все: «Готов выполнить любое задание».
Но ничего, что требовало бы от Петра переступить через себя, не происходило, никаких крайних, радикальных заданий не поступало.
А случилось совсем другое, пришла любовь, наполнившая сердце до краев. Ее сиянию завидовали звезды, милой, нежной, женственной Оксане, сотруднице милиции, только окончившей юридический институт. Петр женился и перешел в отдел профессиональной подготовки. Он хотел всему научиться, хотел всего достичь. Энергия била ключом и требовала выхода. Перевалов ненадолго ушел в уголовный розыск и съездил тогда на Кавказ.
Никто не хотел ехать в Чечню, в декабре 1995 года, а он поехал. 24 декабря он уже был в городе Грозном.
- А какая задача была поставлена, можно узнать?
- Главная задача была выжить и вернуться домой. А вообще-то нужно было организовать временное управление.
Площадь Минутку и все вокруг нее изучил, практически каждый квадратный метр обследовал. Я был на шестом блокпосту и четырнадцатом. Мы меняли москвичей. Условия жизни были ужасные, если это вообще можно было назвать условиями. Стоит ящик с патронами, ящик с гранатами, ящик тушенки, каша какая-то, и здесь же спим, едим.
Пришлось первым делом наводить порядок в быту. Первый раз попал под обстрел под Карагорском. на перевале. Это был шок, хотя потом уже я понял, что это мелочь по сравнению с тем, что было потом. Я тебе показывал фотографию, на которой снят плакат «Быть в Чечне значит быть героем». Это действительно. То, что ты поехал в Чечню, ты уже совершил подвиг. И каждый день пребывания там – это тоже подвиг. Не все, что происходит там, фиксируется. И тот героизм, который проявляют ребята, остается никем не замеченным. Вот оттуда дорога шла на блокпост, где меня обучили, как вести себя, куда и как стрелять.
- Орден Мужества ты когда получил?
- В 1996 году. Не спрашивай дальше, память моя избирательна. Что помню, а что нет. Помню, что была зачистка, был контужен, очень долго лечился. Помню, что спал ночью не более 5 часов. Да и невозможно спать. Как-то ночью фотографии делал, получились на снимке лишь нити летящих пуль.
В 30 лет Перевалов пришел в Управление по борьбе с экономическими преступлениями и по-новому начал жить, понял, что опять надо учиться. Он пришел в новый коллектив, стал общаться с людьми, встретил тех, кому благодарен по сей день.
- Они меня не только научили правильно действовать, но и правильно жить.
- А на чем ты стоишь?
- Не понял. Переведи.
- Ты же все-таки реализуешь себя как личность?
- В свое время мне попалась книжка «Уловка-22» Джозефа Хеллера. По качеству юмора можно сравнить с «Тринадцатью стульями». Я спасаюсь юмором.
- Я думаю, что в «Уловке» не юмор, там цинизм – как способ противостоять тому, что тебя не устраивает. Но я не заметила в тебе цинизма.
- Есть мысли, которые нужно спрятать очень глубоко, а может быть, высоко.
- А в повседневной жизни мы спасаемся какими-то маленькими радостями от общения, от какого-то хобби. Вот взять твои фотографии: красота природы и низость человека. Это тебя занимает?
- У меня есть несколько радостей. Это, прежде всего, книги. На них я всегда почти ползарплаты тратил. У меня очень много книг. - Больше, чем у меня?
- Не знаю. - Пойдем в комнату, ведь ты же у меня в первый раз в квартире. Петру не захотелось подниматься, уходить с кухни:
- Попозже посмотрю. У моей мамы было больше книг, чем в библиотеке поселка. Мама была заведующей детским садом. Раньше я очень любил фантастику.
Мама для меня из Москвы заказывала. Я был в курсе всех новых изданий. Теперь я увлекся психологией. Помню, как на партийной конференции купил Фрейда. И до сих пор покупаю книги по психологии. И в каждой книге, в каждом фильме я нахожу что-то для себя. Какую-то понравившуюся фразу я выписываю отдельно в блокнот. Обычно это фраза, ради которой написана книга или создан этот фильм.
- Со временем ты сам начнешь писать, я уверена.
- Мама сказала, что я не умею писать. У меня нет ритма.
- Отсутствие ритма – это тоже ритм, еще не названный.
- А еще у меня есть радость, когда встречаюсь с друзьями. Я тогда чувствую себя хорошо. Нам не надо друг перед другом красоваться, делать пальцы веером. А когда меня спрашивают о Чечне, я говорю: «Съезди, посмотри. Только знай, что неизвестно, привезут ли хотя бы твою голову домой похоронить, а вообще тебя и искать-то никто не будет».
В марте прошлого года шли мы пешком, потому что там, где мы шли, нет дорог. А утром выпал снег, и всем нам прибавилось седины. В ущелье появляются боевики. Думал, это последние минуты моей жизни. Но поговорили за жизнь и разошлись.
Мои друзья сказали, что я уникум, что я для них просто находка.
- Стрелять было нечем?
-Почему же нечем? После 95 года меньше трех коробок я с собой не вожу. А нам дают только по 120 штук с собой. Это на одну минуту боя. Я когда уезжал в Чечню, мой руководитель произнес: «Петя, помни, чем короче очередь, тем длиннее жизнь».
-В чем философия? Короче по расстоянию между тобой и противником? Короче по времени, то есть экономия патронов? Меньше убьешь – меньше греха на душе?
-Первая мысль, что за ерунда? Стреляй и стреляй на войне. Ты, может, и чувствуешь, но точно не знаешь, сколько их, противников. Но тут есть несколько нюансов.
Во-первых, магазин выстреливается в течение пяти секунд. Ты можешь и не заметить, как патроны уже закончились. Однажды у меня оставалось только два патрона: один в стволе, один в рукаве, для себя. Меня отсекали, патронов нет, чтобы отстреляться и отползти. Я оставался один.
Я слушала и ощущала какой-то гул в голове. В памяти мелькали телевизионные кадры, черные бороды, холодный блеск черных, как дуло автомата, глаз, грязно-зеленая униформа, нечто лиловое, лежавшее на земле, оставшееся от того, что было еще недавно человеческим телом. Мне вспоминались фотографии, сделанные Петром в Чечне: разрушенные деревни и города, дороги, над которыми стоит густая пыль, разъезженные гусеницами бронетранспортеров. Вспомнились горящие нефтяные скважины, мечети, колючая проволока, воин, провалившийся в тяжелый и недолгий сон, зеленеющие склоны гор с маленьким хрупким придорожным цветком на переднем плане.
Перед глазами стояли брошенные окопы, девочки в советской школьной форме, в белых кружевных фартушках с белыми капроновыми бантами на голове, памятник погибшим в Первой чеченской, изготовленный из подручных средств, пустые дома с черными закопченными стенами с темными провалами вместо окон.
- Тем более, им было известно, - продолжал Петр,
- что я из ОМОНа, тем более из Балтийска, а тем более, я там был уже не в первый раз. И все же заповедь воина: прежде, чем выстрелить, подумай хорошо. Мы двигались в уазике по дороге в сопровождении бронетранспортера. Я задремал, и снился мне дождь, проливной дождь. И вдруг взрыв, я залег у дороги. Ребята уже перешли на другую сторону, а я оставался с этой стороны, прикрывая. Потом выяснилось, что это были минуты, а мне это казалось очень долгим временем. Пули летели, как в замедленной съемке.
Отца покойного увидел, маму вспомнил, и вдруг раздался звук, похожий на лязгающее закрытие лифта. Пролетела болванка бронебойного снаряда. Нас больше половины группы было ранено.
Один мой товарищ из Пскова был ранен в ногу. Он был в пуховике, и раны не видно было. Он истек кровью. Когда нервничаю, у меня вот здесь, - Петя показал на ключицу - шрам краснеет. А вообще я в этом году побывал в очередной командировке, и у меня очень много шрамов зажило.
-Как это объяснить?
-Источники. Пил воду, купался в них. У меня осталось только шесть, самых больших шрамов. Когда вернулся домой, вышел на работу. Мне никто не подсказал, а оказалось, я очень изменился, ни в плохую, ни в хорошую сторону, а просто на жизнь взгляд стал другим.
И мне психологически досталось очень сильно. Нужно было не спешить на работу, нужно было побыть одному. Люди относятся к нам как к нормальным людям, а мы уже ненормальные. Приходят мысли, которые нормальному человеку в голову не приходят. Очень тяжело изменить себя, переключиться. Я убеждаю себя, что это был сон. Как ты избавляешься от боли? -Стараюсь заняться чем-то, чем-то отвлечься.
- Я иду в душ, включаю воду горячую, потом - холодную. И отвлекаюсь так.
-А есть ли какое-то материальное удовлетворение от поездок в Чечню?
-Вот ты «здесь» поломал палец, например, и получил пять окладов. А если ты был контужен в Чечне, ты тоже получил пять окладов. Палец скоро заживет, и ты забудешь о нем. А я даже при изменении погоды, просто вешаюсь. У меня все время при себе обезболивающие. Приступы бывают такие, что теряешь ориентацию в пространстве. Государство издевается над нами. Сейчас с нами работают психологи, сейчас центры есть, а тогда в 95, этого не было.
Я когда лежал в госпитале, мне очень помог лечащий врач. И еще товарищи по палате. Один мне сказал: «Я научу тебя, как спать». В 96 году продавали водку в пакетах, и когда моих товарищей отпускали домой, они привозили по два пакетика. В общем, я вышел из госпиталя вполне подремонтированным.
-Наверное, твоя начитанность в психологии сыграла свою роль?
-Наверное, если мне, с «их» точки зрения, «неверному», разрешили попить из святого источника. Я привык уважать то, во что верят другие. Моя мама мне говорила: если ты чего-то не знаешь или не понимаешь, не хули это.
-Приблизительно об этом мой последний рассказ. Хочешь почитать?
-На войне не говорят последний, говорят крайний. Я с удовольствием почитаю твой крайний рассказ. Мы замолчали. Я не пошла за рассказом, а Петр заговорил: -Когда я пришел в УБОП, когда узнали меня хорошо, мне предложили поехать в Чеченскую республику специалистом по вооружению, я люблю разговаривать с оружием на ты. Я приехал туда, и меня хотели оставить в Моздоке, но я сказал, что у меня написано – в Грозный, значит, в Грозный, в квартал, который штурмовала наша морская пехота.
И я делал записи для себя в чеченской чековой книжке, которую использовал вместо блокнота. Но я запечатал ее изоляционной лентой и до сих пор не открыл. Это было в 2000 году, я хотел вначале прочитать свои записки в ноябре того года, если вернусь, а если не вернусь, прочтет кто-то другой. Но прошло пять лет, я этот блокнот так и не открыл, пока это не нужно.
- Расскажи, пожалуйста, какую-нибудь подробность из жизни «там», - прошу я.
- Однажды в Грозном я отправился на рынок, купить патронов. Я объяснил, что я милиционер, а патроны у меня кончились. Патроны всегда были большим дефицитом и даже сейчас. Человек спрашивает:
- А сколько тебе нужно?
-А сколько у тебя есть? Так была вычислена группа, торгующая оружием, предотвращен очередной террористический акт. А в Шалимском районе меня взорвали. Мы с водителем автомобиля были в бронированых жилетах, и это спасло нас. Я был тяжело ранен и сразу потерял сознание, пришел в себя только в госпитале. Жара 36 градусов, а раненые лежат в палатках. Увидел себя в крови до пяток и снова потерял сознание. И опять не помню, что было потом.
-Может, и хорошо, что не помнишь, не надо, когда надо будет, тогда и вспомнишь, - скороговоркой произношу я, стараясь облегчить разговор и вынырнуть из той глубины, в которой уже было опасно пребывать обоим. Я не боюсь рисковать, но если знаю, зачем. Бессмысленно посмотрев на монитор компьютера, я впервые обнаружила, что курсор мигает в ритме биения человеческого сердца. Выровняв биение своего с ритмом курсора, я почувствовала, что могу говорить.
- А тебе мешает или помогает твоя эрудиция, начитанность, знание песен, стихов в работе? Кажется, это несовместимо?
- Это к работе не имеет отношения. Тебе дают задание, и ты его выполняешь.
- Ты кофе будешь?
- А что, ты торопишься?
- Нет, я буду пить чай, надо еще одну статью дописать, но я это сделаю завтра утром.
- А я выпью кофейку, сейчас читаю «Воспоминание о будущем», приду домой, буду дочитывать. Книга из вопросов. Мир в прошлом был другим.
- Главное, что он продолжается, - сказала я, удивляясь своей легкости.
- Все когда-нибудь заканчивается,
- намекая на свой уход, ответил Петр.
- Но, есть и вечное. Я пойду, - ласково добавил он.
Проводив Петра до лифта и передав приветы его жене и сыну, я вышла на балкон, подождала, пока Петр выйдет из подъезда. Мы помахали друг другу руками.
Приближался вечер, в окнах радостно зажигались огни. Люди возвращались с работы в скучавшие без них дома, обнимали домочадцев, касались губами теплой щеки, одевали уютные тапочки.
Жизнь продолжалась, люди были способны любить этот продолжающийся мир, он в этом очень нуждался. И у этого мира были мы, как патрон в рукаве. |
