Нам, русским, свойственно ревниво относиться к тому, что пишут об А. С. Пушкине на Западе: не искази­ли бы, не оболгали бы. И когда несколько лет назад в Италии вышла книга профессора Серены Витале, известной пушкинистки, исследовательницы и знатока русской литературы, не терпелось познакомиться с этой работой, хотелось знать, ка­ким там видят нашего Пушкина. Интерес подогревался появив­шимися в прессе интервью некоторых отечественных пушкино­ведов, повстречавшихся с автором книги, и самой г-жи Витале, из которых стало ясно, что у неё в чём-то отличный от нашего взгляд на Пушкина и его судьбу.

     Книга вскоре была напечатана в ряде стран, а в России долго не находилось издателя. И вот, наконец, благодаря усилиям Калинин­градского издательско-полиграфического предприятия «Янтарный сказ», его тогдашнего директора Анатолия Махлова, сотрудницы Представительства МИД России в Калининграде Зои Кузнецовой и переводчицы Елены Емельяновой, эту книгу узнали и россияне. Мне предложили стать специальным редактором этого издания и снабдить его послесловием, на что я охотно согласился.

     Старался быть максимально объективным, поэтому не всег­да был деликатным. Разумеется, я не мог не сказать о бережном, трепетном отношении профессора С. Витале к русскому нацио­нальному гению, глубоком знании ею русской литературы и ис­тории. Её труд предназначен западному читателю, который вряд ли основательно знает русскую словесность, и на его информи­рованность, на его отношение к нам, к нашей культуре, конечно, повлияет доброжелательная позиция автора.

     Само название книги - «Пуговица Пушкина» - говорит, что это не столько научное исследование, сколько беллетризованный рассказ, популярное повествование о трагической участи велико­го русского поэта. Название восходит к известному из мемуаров эпизоду: кто-то, встретив Пушкина на Невском проспекте, не досчитался на его бекеше одной пуговицы. Эта сама по себе ниче­го не значащая деталь здесь как бы олицетворяет определённый этап в жизни Александра Сергеевича: близкая трагедия, житей­ские неурядицы, материальные затруднения, душевный разлад и даже отчаяние, падение в обществе интереса к его творчеству. Это и составляет суть книги.

     Не мог я не порадоваться колоритному, цветистому языку г-жи Витале. Её литературная речь даже в результате перевода не утрачивает своей сочности и звучности. Свободная, раскованная манера изложения, стремление уходить от категорических ут­верждений, заменяя их рассуждениями, предположениями, до­гадками, - всё это воспринимается читателем как доверительная беседа с ним, уважительное отношение к его мнению.

     Композиционно книга выстроена так, что основное её содержание доносится до нас не самим автором, а литературными документами: мемуарами современников А. С. Пушкина, письмами, дневниковыми записями. Документальность - основа доверия, непредвзятости. Эти закавыченные и незакавыченные фрагменты воспринимаются орга­нично, не вызывают у читателя «учёной зевоты».

     Специалистам-пушкиноведам книга будет ценна тем, что вво­дит в научный оборот письма Жоржа Дантеса своему приёмному отцу, голландскому посланнику барону Геккерену, и ещё один документ, которым заканчивается книга и который заслуживает особого разговора.

      Серене Витале удалось совершить нечто сопоставимое с на­учным подвигом - получить у потомков Дантеса 25 его писем, о которых научный мир знал, но судил только по двум фрагментам, подготовленным к печати известным советским пушкинистом М. А. Цявловским и опубликованным в 1951 году. Разумеется, обре­тение нового документа, связанного с Пушкиным, - событие. К тому же письма относятся к 1835-1836 годам, к самому драмати­ческому периоду жизни А. С. Пушкина. Значение такой находки трудно переоценить. И всё же...

      На мой взгляд, г-жа Витале без достаточных оснований про­никается доверием к Дантесу, воспринимает всё написанное им как «искренние излияния». «Чем больше мы слышим голос подлинного Дантеса, - пишет она, - тем больше в наших глазах тает образ развращённого, наглого авантюриста, завещанный нам многочисленными свидетелями. Были они слепы? Лгали? Или существовало два Дантеса: один для общества, а другой — рас­крывшийся только человеку, которому он был обязан всем?..»

      Приходится констатировать, что взгляды на Дантеса у италь­янского профессора и русского читателя не всегда совпадают. Г-жа Витале сокрушается, что в русских справочных изданиях Дан­тес представлен лишь как убийца Пушкина, будто это профессия, звание или социальный статус. А мне, например, это не кажется странным. Ведь ни в каком ином качестве Дантес интереса для истории и не представляет.

      Да, до нас дошёл его портрет: красивый молодой человек, весё­лый и добродушный, экспансивный и беззаботный, настоящий победитель в жизненной игре, приятное украшение любой вече­ринки, милый дамский угодник, озорной шутник, безупречный, неутомимый танцор. А что за этой эффектной внешностью? Ци­ник, безнравственный человек, прощелыга, волокита. М. Ю. Лер­монтов сумел увидеть подлинную сущность этого «ловца счастья и чинов», вертопраха с пустым сердцем, презирающего «земли чу­жой язык и нравы», не способного щадить великую славу России.

       Да что ему поэтическая слава - русская или французская! Не­вежественный человек, он за всю свою долгую жизнь (83 года!) не прочитал, как свидетельствует его внук Луи Метман, ни одного художественного произведения. То, что Дантес, живя в России и служа в русской армии, не говорил по-русски, в вину ему ставить не будем, но он и своего родного французского толком не знал. Уровень его грамотности таков, что его письма, по признанию са­мой г-жи Витале, нуждаются в великодушном читателе, снисхо­дительном к их грамматике и стилю. К сожалению, при тройном переводе (французский - итальянский - английский - русский) письма Дантеса подверглись изрядному редактированию и утра­тили всю «прелесть первоисточника».

       Ну да Бог с нею, с грамматикой! Бог с ними, стилистически­ми издержками дантесовых эпистол! Они, его письма, состоят не только из таких перлов и не только из пылких вздохов по возлюб­ленной. Они в ещё большей степени полны плоских казарменных острот; пошлых анекдотов, скабрёзных светских сплетен. В них содержатся эпизоды и фразы, заставляющие и сегодня краснеть того, кто их читает. Письма Дантеса раскрывают нам нравственный об­лик их автора, побудительные мотивы его поступков (повышение по службе и успех у дам), неспособность соизмерять свои претен­зии с масштабами личности, на которую он поднял руку.

       А ведь кое-кто пытается представить этого прощелыгу бла­городным рыцарем, беззаветно преданным даме своего сердца. Судите сами, каков он, этот рыцарственный воздыхатель! Он го­ворит о своей страстной любви к женщине и тут же клянётся в верности Геккерену, с которым состоит в предосудительной ин­тимной связи; он преследует своими клятвами в любви Наталью Николаевну, а сам в это время домогается её сестры Екатерины. Странно, что С. Витале видит в этих письмах «другого Дантеса», в то время как едва ли не каждой цитируемой строкой дополняет отвергаемый ею образ развращённого, наглого авантюриста.

      Нет, не похож Дантес на благородного рыцаря. Да и от «заве­щаний свидетелей», думается, не следует отмахиваться. Приведу лишь одно из них. Александр Карамзин, сын знаменитого исто­риографа и писателя, в письмах брату Андрею назвал Дантеса, которого близко знал, «совершенным ничтожеством как в нравс­твенном, так и в умственном отношении».

       За полтора с лишним века не раз предпринимались попытки обелить Дантеса, представить роковую дуэль романтической ис­торией. В 1964 году это сделал один из потомков Дантеса Клод Дантес, опубликовав статью под интригующим заголовком «Кто убил Пушкина?». Ссылаясь на хранящиеся в семейном архиве документы (видимо, те самые письма, что теперь обнародованы в книге г-жи Витале), он представляет своего предка влюблён­ным рыцарем, который оказался вовлечённым в гибельные собы­тия своей страстью.

      Убедительную отповедь заступникам Дантеса дал видный пушкинист Б. М. Мейлах: «Клод Дантес хочет свести весь вопрос лишь к романической истории. Но исследования исторических фактов убеждают, что история гибели Пушкина - это прежде все­го история политическая. Сети заговора плелись вокруг Пуш­кина в течение ряда лет. Жорж Дантес оказался исполнителем в гнусном заговоре».

       Высказывание Б. Мейлаха выводит ещё на одну позицию С. Витале, взывающую к полемике. Создаётся впечатление, что г-жа Витале рассматривает трагедию А. С. Пушкина вне связи с обще­ственно-политическими и литературными явлениями той поры, что она сводит её к банальному «любовному треугольнику»: два дворянина не поладили из-за женщины - эка невидаль! Неужто г-же Витале трудно понять, почему так болит у всякого русского сознание, что иноземец убил великого русского, осиротил Рос­сию, погасил русское солнце? Более того, она ставит нам это в упрёк. Итальянская исследовательница отрицает возможность заговора против Пушкина, высмеивает саму эту идею. «Советы (наша страна. - А. Л,), не отличающиеся воображением, долго носились с идеей заговора».

       Прямо скажем, не очень-то корректно о целой стране и её на­уке. А ведь наши выдающиеся учёные разных лет пришли к идее заговора в результате всестороннего и глубокого изучения всех обстоятельств гибели поэта. Разумеется, они не представляют себе заговор по примитивной схеме: кучка аристократов, Третье отделение и царь во главе. Царь, конечно, не был личным врагом Пушкина. Сознавая величие поэта, его роль для России, он и опе­кал его и одаривал (по своему разумению). К примеру, большой знаток жизни и творчества Пушкина С. Л. Абрамович в книге «Пушкин в 1836 году (предыстория последней дуэли)» отвергла мысль об участии Николая в заговоре против поэта, но тем не менее доказательно сказала об ответственности правительства, общества за национальную трагедию.

      Рецензируя названную работу С. Абрамович, один из крупней­ших наших пушкиноведов Ю. М. Лотман обращает внимание на безысходное положение, в котором оказался поэт в 1836 году, не­зависимо от грубого вторжения Дантеса в его семью. Вот состав­ляющие этой безысходности: цензурные преследования, невоз­можность ни покинуть столицу, ни работать в ней, финансовые трудности, остро переживаемое чувство трагичности положения как России, так и европейской цивилизации. Всё это, утверждает Ю. Лотман вслед за С. Абрамович, привело Пушкина в то состо­яние напряжённости, которое неизбежно должно было кончиться взрывом.

      Видимо, г-жа Витале считает это не заговором, а только роко­вым стечением обстоятельств. Она объясняет мрачное настро­ение Пушкина в феврале 1836 года воображаемыми нападками на его доброе имя. Но это были не воображаемые нападки, а хо­рошо организованная травля. Подмётные письма, исполненные в десятке экземпляров, - не заговор? Светская клевета, методич­ная, нахрапистая; происки голландского посланника Геккерена, министра С. С. Уварова и его подручного М. А. Дондукова-Корсакова; гнёзда пушкинских недругов в салонах И. Г. Полетики и М. Д. Нессельроде; пушечная пальба из редутов Ф. В. Булгарина и II. И. Греча - не заговор? Многолетний полицейский надзор и повседневное повышенное внимание шефа жандармов А. X. Бенкендорфа, придирки Святейшего синода - всего этого мало, чтобы говорить о заговоре? Здесь, конечно, не вели протоколов заседаний, не создавали комиссий и подкомиссий, не распреде­ляли обязанности, не поручали, кому и когда стрелять в Пушки­на. Но что эти звенья составляли враждебную Пушкину систе­му - сомнению не подлежит. Нет, Дантеса никто не вовлекал в заговор, никто не давал ему задания совершить убийство. Ни к общественно-политической, ни к литературной стороне дела он касательства не имел. Но Дантес появился очень кстати. А не по­явись он — нашёлся бы другой.

       Пушкина не вычленить из общественно-политической жизни России того времени. Для самых радикально настроенных кру­гов русского общества он был идейным знаменем. Многие его стихи воспринимались декабристами как документы их движе­ния. Царь и поэт объективно олицетворяли разные идеологии, разные представления о путях России к прогрессу.

        Ю. М. Лотман утверждал: «Против Пушкина возник настоя­щий светский заговор, в который входили и досужие шалопаи, сплетники, разносчицы новостей, и опытные интриганы, безжа­лостные враги поэта... У нас нет оснований считать что Николай I был непосредственным участником этого заговора или даже со­чувствовал ему. Однако он несёт прямую ответственность за дру­гое - за создание в России атмосферы, при которой Пушкин i мог выжить, за то многолетнее унизительное положение, к< напрягло нервы поэта и сделало его болезненно чувствительным к защите своей чести, за ту несвободу, которая капля за каплей отнимала жизнь у Пушкина».

       И последнее. В самом начале очерка был упомянут ещё один документ, который, наряду с письмами Дантеса, итальянская пушкинистка приводит в своей книге в качестве завершающего аккорда. Приводит весьма эффектно, как прощальное письмо Дантесу от Натальи Николаевны, собирающейся замуж за П. П. Ланского. Она просит Жоржа не мешать этому браку, хранить в сердце их былую любовь, за которую она ему благодарна.

      В подлинность этого документа не могу поверить, тем более что это всего лишь копия (оригинал якобы утрачен). Трудно пред­ставить себе, чтобы через семь лет после трагедии на Чёрной речке Дантес каким-то образом мог помешать браку Натальи Николаев­ны с Ланским. Как трудно представить и то, что Наталья Николаев­на, которой шёл уже 32-й год, зрелая женщина, мать большого се­мейства, решилась написать такое компрометирующее её письмо.

      Думается, публикация этого «документа» - свидетельство не­гативного отношения С. Витале к вдове Пушкина. Что ж, это её точка зрения и её право на такую точку зрения. Так же как наше право, выражая г-же Витале искреннюю признательность за кни­гу о Пушкине, в чём-то не согласиться с нею. Можно, конечно, «не услышать» её саркастического смеха, подчас заменяющего ей аргументы в полемике. Можно «не заметить» некоторого высо­комерия в отношении оппонентов, которых она обвиняет в вопи­ющем невежестве и следовании идеологическим штампам. Это, надо полагать, от излишней эмоциональности, свойственной ита­льянцам. Но мы, русские, не согласимся считать своим изъяном, своим грехом, своей «зацикленностью» нашу генетическую не­нависть к убийце Пушкина. Для нас само имя «Дантес» стало нарицательным, обозначающим всякое зло, способное погубить гения. Не странно ли, что учёному такого ранга, человеку столь высокой культуры и столь широкого кругозора мы вынуждены доказывать, насколько естественна и оправданна наша боль за ут­рату национальной святыни.

      Расхождения с Сереной Витале по отдельным позициям не дают повода нам усомниться в её уважительном отношении к русскому гению, а г-же Витале — в нашем уважении к её серьёзному труду.

Анатолий Лунин