Хризантемы всё еще цветут.

И с холмов стекает в речку время.

Но в душе какой-то не уют.

И стоят задумчиво деревья.

Опадает медленно листва.

Увядают потихоньку травы.

Где найти хорошие слова?

Как признаться в том, что мы неправы?

Здесь такая тишь и благодать.

И природа дышит стариною.

Только как ему перестрадать

Этой страшной болью неземною?

Пушкин задержался у пруда.

Деревенский кот с повадкой рысьей.

Тёмная холодная вода,

И на ней желтеющие листья.

Каркнул ворон где-то на суку.

Капелька на солнышке блеснула.

Донеслось негромкое «ку-ку».

Рыба в ближней заводи взбрыкнула.

Жизнь текла, как в ручейке вода,

И ничто на свете не менялось.

Что-то исчезало навсегда,

Что-то, как на пленке, проявлялось...

И бывает трудно предсказать,

Что еще готовит день грядущий.

Можно лишь надеяться и ждать,

Не гадая на кофейной гуще.

Человеку трудно сознавать,

Что к галере жизни он прикован.

Можно лишь в тиши погоревать

И на счастье собирать подковы.

«Эй, Никита, запрягай коня, -

Приказал негромко Пушкин дядьке,-

И к обеду пусть не ждут меня.

Поскачу куда-то без оглядки».

Был Никита «нянькою» при нём.

В Кишиневе и Одессе рядом.

Были и у турок под огнем –

Под картечью пушечных снарядов.

Стал Никита ближе всей родни

В переездах, в перетрясках быта.

И скитались по земле они,

Словно звёзды, на одной орбите.

Так сдружились барин и холоп,

Что, казалось, не разлить водою.

Словно птицы, раненные влет,

Пролетели мысли чередою.

Пушкин жеребца не погонял.

«Надо б дать Никите «отпускную».

 Аргамак поэта понимал,

Чувствовал его тоску земную.

Помнил конь в седле графиню Керн.

Даже пряный запах чайной розы.

Думал Пушкин - где она теперь?

Погружаясь в сладостные грёзы.

Вяземский давно уже молчит.

Даже слухов нет о Воронцовой.

Иногда лишь в сердце постучит

То, что было. Повторится ль снова?

Он один в Михайловской глуши,

Да еще дитя природы - няня.

И тоска берет, хоть свет туши.

И надежды луч в сплошном тумане.