 ...«Неба тонкие узоры»... Рисунок ли это облаков, беспрестанно-причудливо меняющийся под вольными токами ветра, или заповедные «письмена судьбы», тайный смысл которых смертный жаждет проницать? Мечта автора разгадать загадку власти Неба над Землёй - мечта и его героев. И дерзость ли это или дерзание, но каждый своё за то воздаяние получает... Стихи сборника очень разные: классические размеры, «правильный», «по тактам» выверенный ритм -рядом с разговорностью и неровностями раёшника и затейливой орнаментальностью эксперимента. И разнообразие это - не самоцель: оно «задаётся», предопределяется многоплановостью содержания, а форма каждого отдельного стихотворения - характером темы, лирического сюжета, включенных в него эпических элементов, эмоциональным зарядом.
И всё же сборник обладает внутренней цельностью, его пространство, складывавшееся «не по плану», «стихийно», спонтанно, по мере появления стихотворений одного за другим, - «организовано», структурировано подобно пространству мифологического цикла: здесь есть своя «вертикаль» и уровни-«миры».
«Верхний мир» - Небо, и там, на незримых орбитах Бога, где дозволено парить лишь его бесплотным вестникам, утверждена ещё и обитель покоя и славы, принимающая души павших за Родину воинов и страстотерпцев. И душа лирического героя жаждет небесной высоты - не из желания покинуть бренный мир земной, а для того, чтобы окинуть взором максимально, увидеть больше и понять и потом вернуться в него же.
Льют с небосвода свой свет на Землю светила: горячий -то животворящий, то опаляющий - Солнце, холодный -то завораживающий, то предостерегающий-звёзды. Но Небо - источник и другого света...
«Нижний мир» - «дно». Однако не в физическом плане. Оно то самое дно, что сродни преисподней (кстати, слова эти изначально связаны по смыслу: «под» для наших далёких предков означало «дно, низ»; «подподье» -«отверстие под русской печью, в котором лежит кочерга»). Это «склеп души», где «нет Богу угла» - и оттого воцаряется мрак одиночества, и человек - «один из многих, кто без веры идёт ко дну», - осознаёт, что за шаг от беды его «сбыла... судьба вдруг / с рук...», что, утратив внутреннюю целостность, он «сам себе стал свидетель и враг», и потому, плутая во мгле отчуждённости, обречённо вопрошает: «Это я или некий N.?» Это «адова жуть», охватывающая отчий край во времена смуты и раздора, и тогда «бедуют на Руси», «теряются и плачут», «терпят... и горько пьют», - а лирический герой обращает вопрос к себе и вовне: «Это родина или местность? / Это боль моя или крест?..»
В одном из стихотворений сборника встречаем топоним Дно - название реально существующей станции, - который, однако, к «нижнему миру» никакого отношения не имеет. Напротив, им обозначено «пространство упований» лирического героя: возможно, на «дальней станции Дно» «чётче... бьётся время», «голубее небо» и «солнце... не одно», а «люди... знают Бога», и он «их уже простил»? Да и не там ли тот самый путь, своя дорога?.. Парадоксально переосмысленное, слово в умозрениях лирического героя становится символом «рая земного».
«Срединный мир», Земля, сфера жизни людей - «горизонт схождения» двух других миров - «верхнего» и «нижнего». Причём «нижний» агрессивен в стремлении охватить своим влиянием «срединный», простереть «тёмную длань» до небес. Война - «между Богом и дьяволом ставка очная» - прерывает неровно-размеренный естественный ритм бытия. Когда чадят её адовы костры на земле, отбрасывая ржавую тень на самые облака, и от взрывов раскрываются «настежь створки свода», - люд «по небо сыт страхом», а «небо тонкое разорвано - не дышит». Куда желаннее тот покой, когда, пусть и «реет в сумерках архонт», «у нас тепло и тихо - не бедово и не рай...». Но ещё насущнее воля к вере: вот почему «зовут на землю Бога / из церквей в колокола», прося помощи у небес, - и - новый парадокс - люди готовы дать свою помощь небесам: «Колокольным звоном небо / очищать пора...» - и обращаются к Богу, «который не виноват», с состраданием и сочувствием, какие предназначены очень близким: «Ты уж прости и помилуй нас, брат...», без малейшего намёка на панибратство. И об руку с верой - воля к любви: «любви нет тяжелей труда на свете» - «начнись любовью с чистого листа»; «...я верю, что всё на любви сойдётся, / и для нашей земли дорога найдётся...»; «Мир на любви - на месте, / ею он и храним. / Может, мы будем вместе - /с Богом и иже с ним...». Порой любовь - «ровесница беды», но «там, где без любви», - беды больше и неодолимее. Только если «жить без любви ещё возможно, / без Родины - уже никак...» И для поэта «средина» «срединного мира» - она, Родина: «большая» - раскинувшаяся на одиннадцать часовых поясов, которые, как ни крути, ничьей волей не «упразднить», - вкупе с «малой», trio есть крохотным «островком» на западе (прямо-таки в географическом центре Европы), где стоит один из «городов, оглохших от войны последней, / отделившей смертью мёртвых от живых». Тот город для него «больше, чем только жильё»: для него «Россия началась отсюда». Есть в этом мире и другие города - без названий, что не важны, важна жизнь, с её адом и её раем - как ни странно, «отрытым в земле»...
«...В небо нет ни лестниц, ни мостов», и нет «мирового древа», которое связывало бы уровни один с другим. И хотя есть деревья на белом свете, но, в отличие от мифического, им до Неба не дорасти, - зато человеку это возможно сделать по-своему: «...если расти -до Бога, - / может, простит немного...» Миры «держит» прозрачная ось вертикали, а соединяет сеть видимых и невидимых путей-дорог, из каких многие пролегают через поля... Стихотворение «Поля» - и кульминация, и финал сборника. Оно завершает ещё и целый этап творчества между первой, но пока не изданной книгой стихов «Жить на ветру» (1997 - 2001) и совсем недавно вышедшей - «Устоять» (2004 - 2008), а посвящено Иосифу Бродскому и написано как своеобразный отклик на «Холмы, захватившие своей энергетикой: «Холмы - это наша юность...» (это и о балтийских холмах), «Холмы - это боль и гордость... наши страданья... наша любовь... наша тоска и страх, наши мечты и горе...», «Холмы - это вечная слава...», «Холмы - это выше нас...», «Смерть - это только равнины. / Жизнь - холмы, холмы»... В своё время Бродский был потрясён стихами Марины Цветаевой из цикла «Деревья»: «Други! Братственный сонм! / Вы, чьим взмахом сметён / След обиды земной. / Лес! - Элизиум мой…
«Что это такое? Разве она про деревья говорит?» -размышлял поэт. И тютчевское «Душа моя, Элизиум теней...» было ответной репликой его собеседника - Соломона Волкова, записавшего диалоги с Иосифом Бродским. Не претендуя на «равновеликость», наш, современник Игорь Ерофеев говорит о своём понимании главного...
Сколько значений присуще короткому слову «поле», которое прижилось в разных языковых пластах и даже стало термином в немалом числе наук - как точных, так и гуманитарных (физика: поле тяготения, электромагнитное поле, поле ядерных сил; математика: алгебраическое поле; лингвистика: семантическое поле...). Макс Фасмер, объясняя его происхождение, подсказывает нам, что есть оно во всех славянских языках, связано с древнерусским «полъ» - «открытый, свободный, полый», - родственно латинскому palam -«открыто, явно», - к тому же слова сходного звучания и значения имеются в целом ряде европейских языков. А каким позитивным зарядом оно насыщено в русском фольклоре, становясь, в связке с постоянными эпитетами («широко поле», «чисто поле»), символом вольного -незагромождённого, без помех и преград - простора, символом свободы... Сколько выражений, наименований, оборотов с ключевым словом «поле» вошло в речь: поле деятельности, поле зрения, поле боя, поле ратной славы, Елисейские поля - Элизиум, по представлениям древних греков, «обитель блаженства», «место на "крайнем западе земли", куда попадают после смерти избранники богов - выдающиеся герои», Елисейские Поля - одна из главных артерий Парижа, пульсирующая близ президентского дворца... И - русское поле - как символ страны России...
Поле, поля... И в других стихах Игоря Ерофеева встречается этот образ - как обозначение места действия («А кругом - глухое поле...»), как метафора («Наша жизнь - поле чудес...»), как штрих к картине жизни и симптом состояния общества («Выжженное поле - чёрное от боли...»), как знак надежды («...и взойдёт на поле рожь, - / только пахаря не трожь!»). В финальном же стихотворении сборника создаётся образ монументальный, многоплановый, являющий собой средоточие высоких смыслов в контексте «средины срединного мира». Они территория счастья, место встречи природы и труда человека - они же территория трагедии. Они поддерживают жизнь людскую, давая хлеб насущный, - они же арена сражений. С них начинаются и рай, и ад земного существования. И потому поля тучные, возделанные, плодоносные - синоним процветания, а «полые», брошенные, некошеные - знак беды. А и того страшнее - когда засеяны они костьми воинов, сыновей земли. Но души ратников, «с Богом жизнь отдавших» за Отчизну, - и безвестных, и отмеченных славой, - с израненных полей уходят в обетованные небеса...
Первая часть стихотворения - «малая панорама», масштаб которой - жизнь некоего райцентра, пусть «сонного», однако с миром земным связанного дорогами (в «тронном зале» автобусной остановки - «ждущие»: «в какой стороне рай гуще?»), с миром небесным -церковью, («в церкви - Христос«: «...где бы ты ни был -он есть, - / что ни слово - серебро, падающее на жесть нашей совести...»).
Вторая - «зарисовка» частного момента: встречи «в междурядье холстов хлеба» двух влюблённых: (он - пастух, она - «работник звена»), -взаимное притяжение опять и опять влечёт их в поля.
Третья - «объёмная панорама», результат «взлёта» на высоту, с которой можно охватить просторы во времени и пространстве и обратиться к обобщению исторического и духовного опыта целой страны: «Поля - это наша совесть. / Поля - это наша связь...», «Поля - это наша правда. / Поля - это наша суть. / Полями, наступит время, замерят кровавый путь...», «Поля - это горизонты... страхи... книги... наша память, приученная к броне...», «Поля продолжают ранить... за полями - ещё поля...» Поля -раздолье, возможность разбега, разгона, размаха. Поля, верит автор, - главное в России...
Герои Игоря Ерофеева не морализируют. Каждому из них нравственные ориентиры известны. Одни принимают их, другие не принимают, третьи ещё и в противную сторону движутся, только независимо от всего этого помнят о них, всегда «имеют в виду», осознавая близость или дальность свою от общего идеала. Среди них те, кто заплутал в жизненных переулках, а то и попал в тупик. Среди них те, по отношению к кому именование «герой» - скорее не литературоведческий термин, а характеристика: пусть и не лишены они, как и все смертные, человеческих слабостей, но в час ответа вырываются из слабости в силу, помня о долге, невзирая на страх смерти, риск гибели. Они убеждены: «Нам краше неба Богом не дано...» - и сверяют «маршруты сердца» по звёздам, по небесным письменам Творца.
Галина Каштанова-Ерофеева.
|
