Небесные врата открылись, и Семён Яковлевич Фельдман вышел наружу.
– Смотри, Сёма, у тебя ровно сутки на посещение Санкт-Петербурга и ни секунды больше. Будь паинькой, – ласково предупредил его апостол Пётр.
– Да, да, будь паинькой, – прощально улыбнулся апостол Павел, смахивая слезу, – и возвращайся скорей, мы без тебя скучать будем. Вот тебе командировочные двести рублей, это среднесуточные современного пенсионера. Погуляй по полной и нам сувенирчики принести не забудь. Семён Яковлевич благодарно улыбнулся доброй застенчивой улыбкой любящим апостолам и с душевным трепетом ступил на грешную землю. Накануне небесная канцелярия выписала Семёну Яковлевичу однодневный отпуск за хорошее поведение, и он решил провести его в своем родном городе. Ранним июньским утром две тысячи седьмого года левая нога Фельдмана, обутая в модный американский кроссовок, осторожно коснулась дворцовой площади Санкт-Петербурга. Так же осторожно ступила на брусчатку и вторая нога бывшего революционного матроса с крейсера «Аврора». Чуть покачиваясь, – то ли от слабости, то ли от волнения, то ли в силу морской привычки, – Семён Яковлевич медленно двинулся к Зимнему дворцу. Нахлынули воспоминания, а за ними и слезы. Все осталось по-прежнему, как в старые добрые времена, ничего не изменилось. Вот только перед дворцом стояла огромная металлическая конструкция, отдаленно напоминающая скромную революционную трибуну времен жизни Семёна Яковлевича. «Всё правильно, всё верно. Для больших вождей – большие трибуны», – подумал Фельдман и мечтательно вздохнул, представив себя на высоком постаменте. Постояв минут пять у конструкции, Семён Яковлевич повернулся и зашагал к Дворцовому мосту. Ах, как было все чудесно, как здорово начинался отпуск! Навстречу Семёну Яковлевичу шли люди в удивительных одеждах, мимо проносились диковинные авто, утреннее солнце играло золотом на Адмиралтейском шпиле, и воздух вокруг заполнялся запахом счастья. «Господи, как хорошо, как замечательно идти свободным шагом по городу победившего коммунизма! – млел от восторга Семён Яковлевич, подходя к Биржевой площади. – Какая красота, какое великолепие!» – вытирал слезы радости Фельдман, охватывая взглядом панораму Питера. Отличное настроение не покидало Семёна Яковлевича вплоть до Петропавловской крепости, и только у Петропавловского собора по лицу революционного матроса пробежала первая тень. Пожилая супружеская пара, двигаясь почти рядом с Фельдманом, переговаривалась между собой.
– И все-таки, Гриша, зря ты розы купил Николаю Александровичу, нужно было хризантемы, – выговаривала седовласая дама своему спутнику.
– Да ты что, Катюша, как можно хризантемы? – укоризненно покачал головой высокий сутуловатый старик.
– Император Николай принял вместе с семьей смерть жуткую, кровавую. Как раз розы пурпурные на могилу государеву только и подходят. А то хризантемы, будто бабе какой! Семён Яковлевич аж приостановился и рот открыл от изумления, услышав, что пара несет цветы на могилу царя.
– Товарищи, вы про какого такого Николая Александровича тут только что говорили? – вытаращился он на супругов.
– Как про какого? Про Николая Второго, конечно же, – ответил сутулый старик.
– Кровавого?
– Какого кровавого? – возмутилась седовласая дама.
– Святого, принявшего смерть лютую от большевиков.
– Как, как? – у Фельдмана отвисла челюсть.
– Кто святой? Николай святой? С каких таких пор? За какие такие заслуги?
– Да вы что, батенька, с Луны свалились, телевизор не смотрите, газет не читаете? – отступил на пару шагов от странного прохожего старик, заподозрив в нем что-то неладное.
– Николай Александрович с семьей уже несколько лет как к лику святых причислены, с тех пор как в соборе Петропавловском их прах упокоился.
– Прах упокоился? Здесь в Петропавловке? – еще больше изумился Фельдман, потемнев лицом.
– Вы шутите?
– Какие шутки, какие шутки! – разволновался старик.
– Я вам не мальчишка какой, чтобы шутки шутить. Пойдите да сами посмотрите.
– Этого не может быть, – бормотал себе под нос Фельдман, выходя на ослабевших ногах из собора через двадцать минут. – Не может быть этого! Всё бред и полная прострация, и я не в Ленинграде, и не на этом свете. Люди оборачивались вслед странному человеку, бредущему по Троицкому мосту и громко разговаривающему с самим собой.
Перейдя через мост, Семён Яковлевич нетвердой походкой двинулся по набережной к Летнему саду. Его взгляд беспорядочно блуждал по сторонам, не фиксируя практически ничего. Только один раз глаза Фельдмана на мгновение осмысленно задержались на крейсере «Аврора» и тут же вновь потускнели. Чуть не попав под колеса автомобиля, Семён Яковлевич перешел через набережную и еле добрел до ближайшей свободной скамейки Летнего сада. Из оцепенения его вывел низкий старушечий голос, прозвучавший совсем рядом.
– Оля, ты крепись, Оля, слышишь, крепись. Что уж теперь. Андрея не воротишь, а тебе еще жить.
– Да как жить-то, Маша, как жить-то? – еле слышно раздалось в ответ. – Ведь немыслимо одной-то, невозможно. Мы с Андрюшей еле концы с концами сводили, а ведь у него пенсия не чета моей была, ветеранская. А я как на свою учительскую? Страшно.
– Оля, может, все еще обойдется, – неуверенно дрогнул низкий голос.
– Обещали ведь и в следующем году прибавку сделать к пенсии.
– Маша, о чем ты говоришь, какая прибавка? – перешел на шепот печальный голос.
– Эта прибавка – как мертвому припарка. Это как к нолю прибавить ноль, результат один и тот же.
Семён Яковлевич, выйдя из полусознательного состояния, с интересом скосил глаза вправо. В полуметре от него, сгорбившись, сидели две старушки. Одна, полноватая, в коричневом платье и коричневых туфлях-лодочках, нежно гладила ладонь другой, маленькой и худенькой, в черной юбке и коричневой блузке.
– Ну что ты, Оля, ну что ты, – продолжала гладить руку подруге полноватая старушка.
– Жить-то надо, бывали ведь времена и хуже, и ничего – выживали. В войну вон какие ужасы творились.
– Когда хуже-то, когда, Маша? – заплакала собеседница.
– Мне на эти деньги не выжить. Не смогу я и за комнату платить, и за лекарства, и за питание, а от чего ни откажись – все едино, смерть.
– Ну что ты, Олечка, ну что ты. Люди же кругом, помогут.
– Ты как с Луны, Маша. Кто сейчас поможет, кому мы, старые, нужны? Слова, слова. А когда Андрюше срочная операция потребовалась, мне так прямо и сказали: готовь, мол, мать, тысяч семьдесят в валюте, тогда вылечим, а за бесплатно сегодня и палец о палец никто не ударит. А Андрей ведь фронтовик, орденоносец, всю жизнь на Кировском в токарях отходил, с грамотами и благодарностями. Какая у нас валюта, у нас и в рублях-то отродясь такой суммы не было!
– Извините, – постучал пальцем по плечу старушки Фельдман. – Я не разобрал, в какой такой валюте?
– В долларах, в какой же еще, – повернула та голову.
– В долларах? За операцию? – по лицу Семёна Яковлевича пробежала тень.
– Ну да, а чего вы так удивляетесь? – недоуменно пожала плечами старушка.
– Наши-то деньги давно не в ходу, берут или в долларах, или в еврах.
– Но у нас же бесплатная медицина! – неожиданно прокричал ошарашенный Фельдман.
– Фу ты, – отшатнулась в сторону старушка.
– Маша, ты посмотри на этого молодого человека. Если ты с Луны упала, то он явно с Юпитера шандарахнулся. Юноша, в какие времена это было?
– Как в какие? В наши, в наши времена, советские! – продолжал выкрикивать Семён Яковлевич, привлекая к себе внимание гуляющих.
– Мы за это кровь проливали, жизни отдавали, революцию делали!
– Маша, да он сумасшедший, Маша! – испуганно вскочила на ноги пенсионерка и, уходя, бросила:
– Какие советские времена, молодой человек, да они уже почти двадцать лет как антисоветские!
– Какая валюта, какие доллары? – доносилось вслед уходящим подругам из глубины Летнего сада.
– Это же не законно! За это же расстрел! Что за бред? Где я? Что со мной?
– Пить меньше надо, – рассмеялись рядом. Фельдман тяжело поднялся со скамейки и потерянно поплелся по центральной аллее в сторону Михайловского замка.
Выйдя на Садовую, Семён Яковлевич вскоре очутился на Невском проспекте. В его глазах уже не было утреннего энтузиазма и восторга, в них появились подозрительность, испуг и недоверие. Он вдруг, к ужасу своему, заметил нищих, сидящих у подземного перехода. Нищие были и в самом переходе. Грязные, оборванные, в худой обуви, они резко контрастировали с праздной толпой, гуляющей по обе стороны Невского проспекта.
Семён Яковлевич, занятый своими мыслями, сразу даже и не заметил, как очутился внутри Гостиного двора, а когда все-таки понял, где находится, то рот раскрыл от изумления. Изобилие вещей настолько поразило его, что он на какое-то время забыл о недавних горьких думах и полностью растворился в магазинной суете. Фельдман ходил по бутикам, как по музеям, восхищенно рассматривая диковинные товары, выставленные на продажу. Эта экскурсия продолжалась около часа, пока взгляд командированного случайно не уперся в крупный ценник, висевший на очередной красивой безделице. Когда до Фельдмана дошло, сколько стоит эта безделушка, у него от удивления отвисла челюсть.
– Мужик, варежку-то прикрой, а то потеряешь, – хлопнул Семёна Яковлевича по плечу подошедший сзади охранник.
– Чего раззявился, будто обкурился, или купить хочешь? – Это что? – кивнул на вещицу Фельдман.
– Шкатулка.
– А она из чего?
– Да не из чего, из дерева.
– А это что? – указал пальцем на ценник Семён Яковлевич.
– Цена, – снисходительно усмехнулся охранник.
– В рублях? – округлил глаза Семён Яковлевич.
– А то в чем же. Фельдман закашлявшись, достал из кармана двести рублей, выданные ему в раю на мелкие расходы.
– И это все твои деньги?
– Ага, – кивнул Семён Яковлевич.
– Ну, мужик, с такими «бабками» тебе не сюда надо, а куда-нибудь поближе к Кировскому заводу, где собачьи сосиски и водка паленая по полста рябчиков. Ну, или край на Багамы.
– Куда-куда? – встряхнул головой Фельдман, в которой вдруг отчетливо прозвучало: «Ешь ананасы, рябчиков жуй, день твой последний приходит, буржуй!»
– На Багамы, к олигархам поближе, там как раз твоих «бабок» достаточно – года на два-три, а то и больше будет.
Фельдман вновь затряс головой.
– Да ты случаем не припадочный? – заволновался охранник и крепко взял Семёна Яковлевича за локоток.
– А ну-ка пойдем до выхода на воздух.
Выпроводив странного посетителя за порог бутика, охранник вернулся на свое место. Фельдман же, не переставая трясти головой, вышел из Гостиного двора и, пошатываясь, побрел в направлении Литейного проспекта.
– Эй, придурок, сигареты есть? – толкнул в бок Фельдмана низкорослый пацанёнок с грязным опухшим лицом в мятой несвежей одежде.
– Ты что, беспризорник? – профессионально сощурил глаз Семён Яковлевич.
– Мужик, у тебя сигареты есть? – повторил вопрос маленький бомжик.
– Нет, не курю.
– Придурок не курит, – тут же утратив к Фельдману всяческий интерес, пацаненок отошел к стоящим в стороне таким же бомжатам.
– Как же так? Как же так? – забубнил себе под нос Семён Яковлевич, глядя вслед удалявшейся стайки ребятишек.
– Мы же их всех, всех переловили, всех в люди определили. Они у нас все при деле оказались! Как же так? Как же так?
Свернув на Литейный, Фельдман медленно поплелся к Неве, внимательно осматриваясь по сторонам. Люди уже не казались Семёну Яковлевичу такими беззаботными и счастливыми, как утром. Лица многих прохожих были мрачными, усталыми и озабоченными. Время от времени навстречу попадались стайки неопрятно одетых детишек, спешащих куда-то по своим делам. И каждый раз, когда эти стайки приближались к Фельдману, начинал громко звучать отборный мат, какого Семён Яковлевич не слышал даже во времена совершеннейшей разрухи конца гражданской войны. Тут и там молча сидели нищие, обреченно ожидая подаяния. Часто встречались мужики и бабы с пропитыми рожами и кучей разных пакетов в руках. Да и здания вдоль проспекта уже не выглядели столь опрятно и празднично, как казалось Семёну Яковлевичу на первый взгляд. Отвалившаяся штукатурка, облупившаяся краска, полусгнившие рамы, обшарпанные парадные – буквально все резало глаза.
Выйдя к берегу Невы, Фельдман минут пятнадцать задумчиво смотрел на крейсер «Аврора», а потом резко повернулся и уверенно зашагал по Шпалерной улице в сторону Смольного. К Смольному Фельдмана не пустили даже близко.
– Куда? – загородил ему путь здоровенный амбал, охранявший ворота.
– К секретарю обкома партии, – попытался обойти преграду Семён Яковлевич.
– К какому такому секретарю апкома? – на плечо бывшего матроса опустилась тяжелая рука.
– К первому, к Сергею Мироновичу, – Фельдман попытался сбросить руку амбала.
– А пропуск у тебя есть? – давление на плечо только усилилось.
– Мандат, что ли?
– Ты чё выражаешься, козёл! – голос охранника наполнился угрозой, и рука еще больше сдавила плечо.
– Ты кого посылаешь, доходяга? Документ покажи!
– Нет у меня никакого документа, – взвизгнул от боли Семён Яковлевич.
– Я член партии с шестнадцатого года, матрос с «Авроры», лично знаком с Сергеем Мироновичем Кировым. Мне не нужен документ, меня тут все знают, я сам в органах с гражданки! – Да хоть с самим Путиным, – амбал резко развернул Семёна Яковлевича от себя и нанес ему увесистый пинок под зад.
– Пшёл отсюда, козел, пока живой! Делать тут нечего, как только бомжей принимать.
Семён Яковлевич, потеряв равновесие, растянулся на асфальте. От обиды и злости на глазах у него выступили слезы.
– Ах ты, мурло нэпмановское! Ах ты, контра недобитая! – вскочив на ноги, бросился на амбала с кулаками Фельдман.
– Да тебя за это обращение под трибунал и к стенке! Не ожидавший такой ответной прыти, охранник на мгновение растерялся и отступил в сторону, но почти тут же спохватился и вновь развернул нападавшего к себе спиной. Повторный пинок был настолько мощным, что Семён Яковлевич проСемёнил мелкими шажками метров десять и растянулся во весь рост на проезжей части, чуть не угодив под колеса навороченного автомобиля с мигалками на крыше.
– Еще раз сунешься, козлина, – останешься инвалидом до конца дней своих! Понял? – угрожающе прозвучало из-за ограды в сторону Семёна Яковлевича.
– Как же это? Что же это? – всхлипывал Фельдман, хромая по Синодской набережной.
– Неужели троцкисты, неужели враги? Джинсы на его правой ноге порвались ниже колена и клёшем болтались в разные стороны. На белой майке с надписью «Россия» отчетливо выделялось грязное серое пятно, оставшееся после падения на мостовую. Волосы Семёна Яковлевича взъерошились, щеки нервно подергивались, а глаза налились кровью. Вечерний вид Фельдмана нисколько не напоминал того благодушного туриста, каким Семён Яковлевич спустился утром на землю. Сейчас это был самый натуральный бомж, опустившийся забулдыга, которого с опаской обходили стороной редкие прохожие.
Сам того не заметив, Семён Яковлевич оказался на территории Александро-Невской лавры, и только у Троицкого собора он остановился, но не стал подниматься внутрь, а, тяжело вздохнув, медленно двинулся вглубь заросшего монастырского погоста. С полчаса побродив среди заброшенных могил, Семён Яковлевич остановился у одной из них и обессиленный уселся прямо на холмик, почти сравнявшийся с землей. На завалившемся набок небольшом надгробном памятнике с погнутой пятиконечной звездой еще можно было разобрать полустёртую от времени надпись: «Фель…ман Се...ён Яко…евич. 1893 – 1932. Герою – …атросу, …ольшевику, …орцу за светлое б…дущее».
Сидя на собственной могиле, обхватив голову руками, Фельдман и не заметил, как подкрались сумерки и кладбище накрыл полумрак летней ночи. Думы путались и скакали в разгоряченном мозгу Фельдмана. Ему казалось, что он попал в ад, что Пётр и Павел специально решили посмеяться над ним и нарочно отправили его в преисподнюю. Вот и собственная разоренная могила в десяти метрах от главного монастырского храма свидетельствовало об этом. Ведь когда только попал удивленный Семён Яковлевич на облака, апостол Пётр так и сказал ему: «Святой, видать, ты человек, раз у входа в храм похоронен, ближе даже, чем великие князья, архиереи и многочисленная монастырская братия. Отсюда твоя душа без всякого там мандата и протекции напрямую к нам поступает. Здесь мы ни капельки не сомневаемся в том, что безгрешен ты, Сёма, и все деяния твои праведные. А потому милости просим к нам на вечные времена. Уход за тобой, Сёма, и на земле почитаемый останется, и у нас заботливый будет».
«А тут что ж, – с горечью думал Фельдман, – разор сплошной, и никакого почета!..»
И не только могилка Семёна Яковлевича в таком положении оказалась, но и дружков его, соратников: Кукина Андрюхи, Ваньки Топоркова, Игната Лепёхина. Других же могилок – Лицитиса, Гельмана, Мюллера, Егенбеева – так и вовсе не стало. «А как всех хоронили! При толпе народу, с речами пламенными, с залпами погромче колокольного звона, и вот те на – нет ничего, – с досадой ударил кулаком оземь Фельдман.
– У кого ж руки поднялись над святыми могилами дружков надругаться? Эх, времена б сейчас славной чекисткой молодости вернуть! Быстро б архиерея со всеми монахами в заложники, и ультиматум: в сутки выдать зачинщиков, иначе – расстрел. И выдали б, куда делись бы! А уж Семён Яковлевич постарался б, отбил бы пульками всю охоту над пролетарской памятью глумиться».
Долго бы еще просидел Семён Яковлевич, если бы не чье-то осторожное прикосновение сзади.
– А? Что? – резко повернул голову назад Фельдман.
– Не положено тут, – наклонился над ним пожилой священник.
– Поздно уже, домой пора.
– А я и так дома, – горько усмехнулся Семён Яковлевич,
– Идти мне больше некуда.
– Кладбище живому не дом, – укоризненно покачал головой священник.
– И спешить сюда самому не стоит – грешно. Бог укажет, когда срок.
– Так я уже и не живой давно. Мертвый я окончательно и бесповоротно. И тело мертвое, а с сегодняшнего дня, пожалуй, и душа.
– Нет, нет, грех так говорить, – помог ему подняться с могилы священник.
– Надо бы вам, молодой человек, на исповедь сходить, душу облегчить, груз с себя скинуть.
– Поздновато, пожалуй, батюшка, – вновь усмехнулся Семён Яковлевич и, не попрощавшись, похрамал к выходу из Лавры.
Выйдя за ворота, он зашагал вдоль речки Монастырки на еле заметный невдалеке костерок. У костра расположилась группка из четырех примонастырских нищих.
– Примите в компанию? – подошел к бомжам Семён Яковлевич.
– А «бабки» на постой имеются? – подозрительно окинул его взглядом один из бомжей.
– Нынче бесплатно ничего не дается. Если «бабок» нет, шагай мимо, если есть, милости просим, местечко найдется, не жалко. Фельдман полез в карман и достал свои райские командировочные. Отсчитав от двухсот рублей сто пятьдесят, он протянул их нищему.
– Хватит? Больше всё равно нет.
– Раз больше нет, значит, хватит, – философски ответил бомж и повернулся к зашевелившемуся у костра малолетке.
– Давай, Макарона, сгоняй к Жабе, принеси пойла баклаху. Небольшого роста грязный худой пацан зажал в кулаке деньги и молча исчез в полумраке парковых деревьев.
За время его отсутствия бомжи не проронили ни слова. Семёну Яковлевичу тоже не хотелось разговаривать, и он всецело погрузился в свои мысли. Очнулся Фельдман от грубого толчка в плечо.
– На, пей, – протянул ему пластиковый стакан с какой-то вонючей жидкостью новый знакомый.
– Не, не хочу, – помотал головой Семён Яковлевич.
– Брезгуешь? – нахмурился нищий.
– Нет. Просто не хочу.
– Ну, хозяин – барин, – отвернулся от Фельдмана бомж и сунул стакан малолетке.
– На, Макарона, глотай. Тот не заставил себя упрашивать, схватил стакан и судорожными глотками выпил содержимое. За ним выпили и остальные. Пройдя круг по третьему разу, бомжи стали ругаться между собой.
– Ты, Макарона, дерьмо, второй день на хвосте у нас сидишь, ничего в долю не вкладываешь. Завтра не заработаешь «бабок» – морду начистим!
– Так я ж болею, Степаныч, – захныкал малолетка.
– Ты же знаешь, я отработаю.
– А на кой мы тебя должны поить, больного! Больные нам не нужны, проще тебя утопить в Монастырке, и дело с концом. От таких, как ты, только проблемы. Развелось вас тут, как тараканов.
– Да отработаю я, Степаныч, – всхлипнул малолетка и опасливо отодвинулся в сторону от костра.
– Вот те крест, отработаю, завтра же!
– А на кой мне завтра, сегодня надо было! – распалялся Степаныч, делая шаг в сторону пацана.
– А то вали к своим тараканам в теплотрассу, пусть тебя уж до конца подрежут, а не как в прошлый раз только наполовину.
– Не надо, Степаныч, – заплакал малолетка.
– Я отработаю, клянусь, отработаю!
– Что, обделался, не хочешь к своим малолеткам? Тогда терпи, – и, скривив рот в садистской ухмылке, Степаныч с силой ударил его в лицо.
– А-а-а, – заголосил Макарона, укрыв голову руками. И только Семён Яковлевич хотел вмешаться в начавшуюся расправу, как прозвучал резкий голос одного из бомжей:
– Атас, менты! Через мгновение у костра остался один Фельдман, а еще через полминуты на его голову обрушился мощный удар.
Пришел в себя Семён Яковлевич в каком-то в помещении за железной решеткой. Голова нестерпимо раскалывалась. Он осторожно дотронулся до макушки и вскрикнул от боли.
– Очухался, бомжара? Счас выясним, кто ты таков будешь. А ну, выходи! – решетчатая дверь со скрипом отворилась. Фельдман тяжело поднялся с цементного пола, и вышел из камеры.
– Пшёл, – грубо толкнул его в спину бугай в милицейской форме. В кабинете, куда привели Семёна Яковлевича, находились еще два милиционера.
– Документы есть? – приторно произнес один из стражей порядка.
– Нет.
– А зовут как?
– Семён Яковлевич Фельдман.
– Еврей, значит, – мило улыбнулся милиционер.
– Я ж говорил: урюк, – встрял в допрос другой.
– Они, чернозадые, на одно лицо. – Не-е, Васёк, – продолжал улыбаться допрашивающий. – Еврей
– не урюк, еврей – это покруче будет.
– Это как – «покруче»? – с интересом посмотрел на Фельдмана Васёк.
– Это как Ходорковский.
– Ух, ты! При «бабле», значит, – маленькие глазки Васька тут же сощурились, и он резко подался в сторону Семёна Яковлевича.
– Урюк, «бабло» есть?
– Нет.
– Давай выворачивай карманы, олигарх дерьмовый! – скривился Васёк.
– Не имеете права! – прозвучало в ответ.
– Чего? – опешил Васёк. – Колян, он чего сказал?
– Он сказал, что ты права не имеешь, – хмыкнул Колян.
– Ах ты, урюк, ах ты, падло! – бросился на Семёна Яковлевича с кулаками Васёк.
Когда Фельдман пришел в сознание в следующий раз, Васька в кабинете уже не было. За столом сидел Колян и что-то писал. Семён Яковлевич попытался встать, но голова закружилась, и он обессиленно прислонился спиной к стене. Грудь нестерпимо ныла, голова была как чугунная, руки и ноги подрагивали от слабости.
– Сатрапы, – тихо произнес Фельдман,
– Жандармы!
– А? – поднял лысую голову Колян.
– Ожил, ну и хорошо. Счас протокольчик подмахнешь – и спать в камеру.
– Какой протокольчик? – профессионально насторожился Фельдман, вспомнив свою работу в ЧК после гражданской войны.
– Ну, по поводу твоих грабежей запоздалых прохожих.
– Слушай, начальник, отпусти ты меня, – униженно захныкал Семён Яковлевич, подражая тем контрикам, которых сам когда-то допрашивал в начале двадцатых.
– Ну, какой я грабитель? Сам видишь, пальцем ткни – и свалюсь. Ни обобрать, ни убежать не смогу.
– И то правда – доходяга, задумался Колян.
– Вот видишь, – ощутив перемену в голосе милиционера, затараторил Фельдман.
– А я в долгу не останусь. Отпусти, а? Я завтра и сумму тебе принесу, вот, ей-ей, принесу.
– Да чего ты принесешь, бомжара! У тебя всего-то в кармане пятьдесят целковых было, – брезгливо сморщился Колян и вдруг остановил свой взгляд на кроссовках Фельдмана.
– Что, нравятся? – заискивающе улыбнулся Семён Яковлевич.
– Снимай.
Милиционер повертел обувь перед глазами и удовлетворенно вздохнул.
– С паршивой овцы хоть шерсти клок. Счас, подожди, дам тебе замену. Колян вышел из кабинета и через десять минут вернулся назад, неся кончиками пальцев два истоптанных башмака.
– Вот, обувайся и вали отсюда, – бросил он к ногам Фельдмана поношенную обувь,
– Да смотри у меня, чтоб я больше тебя никогда в своем районе не видел, а то в следующий раз…
– Понял, понял, начальник, – угодливо улыбаясь, кланялся милиционеру Семён Яковлевич.
На улице утреннее солнце начинало потихоньку нагревать воздух и разгонять облака.
– Куда это он направился? – взволнованно обратился к апостолу Петру апостол Павел, наблюдая с одного из облаков, как весь избитый, грязный и помятый Семён Яковлевич семенит в чужих ботинках вдоль Невы к центру города.
– Ему же в другую сторону, ему же к нам в рай пора. Опоздает ведь.
– К «Авроре» он спешит, – задумчиво ответил Пётр, глядя в след удаляющейся фигуре Фельдмана.
– Зачем? – Революцию совершать.
– Пролетарскую? – в ужасе шарахнулся в сторону апостол Павел и чуть не упал с облака.
– Народную, – успокоил его апостол Пётр.
– Он же праведник.
| 
