"Будь верен до смерти и дам тебе венец жизни" (Откр. 2. 10)
Сельская церковь о трех зеленых куполах стояла на всполье, совсем рядом с крутым береговым обрывом. Ее золоченые резные кресты в погожие дни отражались в речной воде и самые смелые из сельских ребят заплывали на середину реки, «до самых крестов», чтобы поплескаться в золотых бликах, стать сильным, ловким и не хворать никакими болячками. Этот добрый обычай передавался из рода в род с тех самых времен, когда князь Серпуховской Владимир поставил Свято-Никольский храм в честь победы на поле Куликовом. Из уст в уста передавалось сказание о том, как однажды татарский отряд пытался переправиться через реку, чтобы разорить село, но как только доплывали ордынцы до середины реки, тут же камнем шли на дно. Так и не смогли злодеи преодолеть то освященное место, где отражались золоченые кресты.
- Батюшка тятенька, смотри скорей! - звонко прокричала девочка лет пяти, одетая в красный, с белыми горошинками сарафан. Она выбежала на церковное крыльцо, услышав злобный лай цепного пса Тумана и остановилась, как вкопанная, и закричала испуганно. Солнце золотило мелкие русые кудряшки на ее голове, играло в больших синих глазах будто солнечные зайчики плясали в быстром ручейке.
Было позднее утро перед Троицыным днем и наиболее набожные из сельских прихожан трудились внутри храма, украшая березовыми ветками, листьями папоротника, цветами. Ворохи зелени валялись где ни попадя: на желтом, натертом густой мастикой, деревянном полу, на широких, беленых известью каменных подоконниках, от которых даже в самый жаркий день веяло прохладой. Лежали они на кануннике, на аналоях, на ступеньках лестницы, ведущей на клирос. Пахло сухим лесом, жарко натопленной банькой, теплым хлебом, праздником, радостью.
Сельчане, нарядно одетые, румяные, слегка возбужденные предпраздничной суетой, негромко переговаривались, советовались, как лучше украсить тот или иной уголок церкви.
- Батюшка Николай, кто бы мне подсобил Иверскую веточками обвить? – почтительно вопрошала женщина лет тридцати, не по-деревенски одетая в синюю полосатую кофту и серую юбку, но повязанная белым платочком.
- Кто же, Катерина, опричь меня подсобит? - широко улыбаясь, ответил о. Николай. Это был широкоплечий рослый мужчина с голубыми глазами и кирпично-красным румянцем, который светил приветным теплом сквозь густую рыжую бороду. Отец Николай овдовел года полтора назад и его нерастраченная сила влечения к женскому полу наполняла каждое движение, каждое его слово какой-то особой загадочной энергией. Так благоухает медоносный цветок в знойный летний полдень и пчелки слышат этот сладостный зов, и откликаются радостным жужжанием.
- А вот Троицу отслужим и на денёк-другой в Москву, да? – вполголоса говорил о. Николай, принимая от Катерины тонкую березовую гирлянду, перевитую цветными ленточками. Женщина зарделась, опустила голову и прошептала чуть слышно:
- Не помешал бы кто…
- Бог милостив, - кротко отозвался о. Николай.
– А мы Дарёнку возьмем с собой, просить никого не надо. Дарёнкой была его дочь, та самая девочка в красном сарафане, которая выбежала на крыльцо, когда услышала лай Тумана.
- Глянь-ка, Григорьевна, - тихонько шепнула одна сельчанка другой,
- наш батька опять с Катериной милуется!
- А ты за своими грехами приглядывай, - неодобрительно отозвалась Григорьевна, немолодая уже женщина, одетая в коричневый сарафан и желтую кофту. Ее седые волосы были аккуратно убраны под темную косынку.
– Дело молодое, неженатое, пусть себе…
- Так ведь нельзя попу второй раз венчаться! - тихонько возмутилась ревнительница церковной чистоты.
- Нельзя, нельзя, - не сдавалась Григорьевна.
- Мало ли чего нельзя. Вон Давид-псалмопевец на чужую жену соблазнился, мужа, можно сказать, на смерть послал, а ничего, святой…
- Сравнила! Тогда времена другие были, да к тому же царь… А это поп приходской. Сравнила!
- Все мы одного корня – Адамова, все под одним Богом ходим. Чего нам судить? В это время в церковь ввалилась группа красноармейцев в расстегнутых до пупа гимнастерках, в запыленных ботинках, с винтовками за плечами. Вместе с ними вошел долговязый матрос в бескозырке, в тельняшке, с маузером в деревянной кобуре.
- С революцьённым приветом! – озорно поглядывая вокруг шалыми глазами, развязно выкрикнул матрос.
- Кто тут за главного? Погуторить треба.
Священник подошел к матросу, сказал негромко, но внушительно:
- Негоже в церкви шуметь, а уж с оружием входить и вовсе нельзя! - Революцьённым пролетариям все можно! - хохотнул матрос.
– А ты, значится, в этой бухточке главный? Дак вот! Мы бросим якоря на вашем рейде, приблизительно эдак до завтрева.
- Кто вас сюда направил? С какой такой целью? Документы есть? – хмурясь и нервничая, спросил о. Николай.
– Завтра праздник, а сегодня всенощная с полиелеем, никак нельзя. Пройдемте ко мне в дом, там поговорим подробнее.
- Да що вы, господин священник, так волнуетесь? Красноармейцы устали, отдохнуть трошки треба. Вы бы лучше распорядились гостей угостить, да ночлег устроить.
- Мы вас в гости не звали, - усмехнулся о. Николай.
- А незваный гость – хуже татарина.
- Во как! Хорошо это ты сказал, в самое яблочко, как настоящая контра! Но я не буду к словам цепляться, я человек порядочный. Но не вздумай мне фарватер пересекать. Я хоть добрый, а злой! Чуть что – сразу: "Орудие к бою!" - он не спеша достал из деревянной кобуры обшарпанный маузер, взвел курок и, не целясь, выстрелил поверх голов.
Пуля ударила в стену, с густым жужжанием отскочила, цокнула в оконное стекло, упала на пол, горячая и чёрная, как коготь дьявола. Священник отшатнулся, а среди прихожан пронесся глухой ропот.
- А теперь всех попрошу геть отседова! – приказал матрос, весьма довольный произведенным эффектом.
– А вы, братишки, дорогие красноармейчики, располагайтесь каждый у своего причала, кто какой облюбовал. И насчет порядку, чтоб был как надо, революцьённый! Понято? Снаружи донеслось рычание и визг Тумана. В церковь вбежала Дарёнка, схватила о. Николая за руку, заговорила, чуть не плача:
- Батюшка тятенька, там чужой дядька нашего Тумана шпыняет! Он его штыком пугает! Тятенька, попроси Боженьку, путь накажет!
- А вот за это он у меня схлопочет! - вспыхнул долговязый матрос и поспешно вышел из церкви.
- Что делать будем? – глядя в голубые глаза священника, спросила Катерина.
– Налетели, бесы большевистские, саранча египетская! Священник не ответил. Он сосредоточенно смотрел на образ Спаса Нерукотворного, губы его слегка шевелились. «Что делать, что делать, Господи? - в смятении думал он.
- Как противостать этой злобному мраку? Начать молебное пение или канон вычитать? Осквернен храм, как теперь служить? Епископу надо докладывать, а какому? Обновленцу, сергианину? Куда ни кинь всюду клин… Что же с тобой стало, матушка Рассея?». Между тем народ бочком-молчком стал покидать церковь. Каждый вспомнил про неотложные дела, про то, что плетью обуха не перешибешь, про то, что надо детишек растить и стариков кормить, а на рожон неча лезть, проку все равно не будет, силища вон какая, пострашней Мамая будет!
Священник обвел печальным взглядом опустевший храм, взял дочурку на руки, молча вышел на крыльцо. Солнечный свет больно ударил в глаза, о. Николай зажмурился, споткнулся обо что-то мягкое и остановился, растерянно озираясь вокруг. По церковному двору разгуливали красноармейцы, громко разговаривали, курили, сплевывали под ноги густую слюну. Посреди двора стояли, задрав оглобли, телеги и повозки; распряженные лошади нехотя жевали сухое, почерневшее сено, то и дело мотая головами и обмахиваясь куцыми хвостами.
Солдаты осторожно снимали с подвод какие-то зеленые ящики, складывали их под стены храма. «Истинно вавилонское столпотворение, - невесело подумал о. Николай.
- Видимо, неспроста на Троицу пожаловали, подарочек какой-то привезли». В самых глубоких тайниках души о. Николай догадывался, что происходит, но это казалось таким невероятным, таким тягостным и тревожным, что он не дал хода своим мыслям, упрятал их в глубокое подполье. В этот миг весь мир окрасился для него в мрачный цвет. Не радовало ни тихое мурлыкание дочери, которая пела ему на ухо праздничный тропарь, ни близость Катерины, ни стройная полнота ее упругого стана, ни ее нежный румянец, ни яркий цветник вокруг крыльца, который весной сажали вместе с прихожанами.
- Тятенька, а пускай тетя Катя у нас почаёвничает, пускай? Я домик покажу, какой нарисовала. Тетя Катя карандашики дала, а я домик дам, - щебетала Дарёнка, прижимаясь к отцовской щеке.
-Вот и я говорю, нужна ребенку материнская забота, - вздохнул о. Николай.
– Не откажешь, погостишь?
- Погощу, - опуская глаза, ответила Катерина. То, обо что споткнулся о. Николай и что осталось незамеченным ни священником, ни Катериной, был труп убитого Тумана. Его волок в церковь под насмешливые возгласы чернявый, до синевы выбритый красноармеец. Может, это был и не красноармеец вовсе, а какой-нибудь переодетый цадик, который прибыл с отрядом творить свои черные ритуальные дела. Он уже взошел на церковное крыльцо, когда увидел выходящего из храма о. Николая. Извечная иудейская осторожность, скорее трусость, прижала чернявого к земле, он отступил, согнулся, сделал вид, что подвязывает обмотки. Чернявый подождал, когда о. Николай с Катериной, сошли с крыльца, схватил обрывок цепи, прикрученный проволокой к ошейнику и потащил собаку в храм.
-У попа была собака, он ее любил, - бормотал красноармеец, - она съела кусок мяса, он ее убил.
- Эй, Ёська! Ты зачем эту гадость в церковь припер? – крикнул кто-то из солдат.
– Не гоже это, тащи обратно!
- Пускай себе полежит, - огрызнулся Ёська.
- И не лезьте, товарищ, не в свою таратайку. Он подтащил труп к Царским вратам, подергал створки, но врата были заперты изнутри. Тогда он подтолкнул собаку ногой под створки, под бархатную катапетасму, поглубже в алтарь, и спустился вниз, поглядывая с гаденькой ухмылкой на сотворенное зло.
II.
Дом священника находился на церковном дворе. Он стоял за живой изгородью высоких кустов сирени и жасмина. Сирень отцвела, а жасмин, усыпанный белыми восковыми цветами, благоухал густым сладковатым запахом. Дарёнка сползла с отцовских рук, проворно взбежала на крыльцо, запрыгала на одной ножке:
- А я первая! А я первая!
- Конечно, - вступила в игру Катерина.
- Ты вон какая резвая, а мы уже старенькие, не можем так бегать.
- Не старенькие, не старенькие! Молоденькие! - смеялась довольная Дарёнка. Вошли в дом и девочка сразу побежала в свою комнату. Катерина прикоснулась ладонью к руке священника и он крепко сжал ее, обнял женщину за плечи, быстро наклонился и на миг прижался губами к ее губам. - Тревожно мне, Коленька, - прошептала Катерина.
– Не по себе как-то.
- Испытывает Господь, времена такие. Наша с тобой забота – не унывать. Что ни деется – всё благо. Они вошли в комнату. Там царил полумрак: небольшие оконца были закрыты занавесками и ветви сирени густой сетью накрывали стекла снаружи. Сели на лавку, прижались друг к другу. В комнату вбежала Дарёнка, отдернула занавески, взобралась Катерине на колени, заглянула в глаза:
- Давай, ты понарошку будешь моей мамой?
- А взаправду можно?
- Не-а!
- Это почему же? – насупился о. Николай.
- Взаправду – это ж сколько мне ждать? Не дождаться! А понарошку – сразу.
- Ах ты Лиса Патрикеевна, все знаешь! - улыбнулась Катерина и ласково погладила упругую Дарёнкиной щечку.
- Как звать меня будешь? Тетя Катя или мама-Катя?
- Мама, - целуя Катерину в щеку, прошептала девочка.
- Буду звать тебя мамуля, мамулечка моя!
о. Николай вскочил с лавки быстро прошелся по комнате, снова сел рядом с Катериной.
- Доченька, а ты пойдешь к маме-мамуле в гости? Поживешь с ней немножко?
Катерина вопросительно взглянула на о. Николая, в ее глазах метнулась тревога.
- Завтра утром большая праздничная служба, крестный ход, тятеньке надо подготовиться, все продумать хорошенько, все предусмотреть. А ты с новой мамой поиграешь, я вам угощение дам – баночку меда и баночку клубничного варенья. Пойдешь?
- Я только листки и карандашики возьму.
- Ну вот и умница, иди собирайся.
- Что это ты? Как ты вдруг надумал?
- Уходи, Катенька, неспокойно здесь. И уходить надо по задворьям, чтоб не видели. Домой придете, сразу закрывайся, никому не отпирай, будто нет тебя.
- Что ты, Коленька, что ты! – Катерина порывисто прижалась к его груди.
– Я с тобой, что бы ни случилось, с тобой!
- А Дарёнка, с ней кто будет? Мне нужно побыть одному, помолиться. Господь Свою волю так просто не открывает, знаешь ведь.
-Хорошо, Коленька. Как скажешь, так и будет, - она уткнулась лицом в широкую, пахнущую ладаном грудь о. Николая и крепко сжала зубы, чтоб не заплакать.
Из дома вышли через кухню, сразу на огород и о. Николай проводил их до задней калитки. Постояли немного, помолчали, потом о. Николай благословил их на прощанье, расцеловал троекратно в щеки и быстро, не оглядываясь, зашагал к дому.
Войдя в комнату, он подошел к киоту, добавил масла в лампадку, поправил фитилек, пододвинул поближе к иконам низенький аналойчик, достал молитвослов и опустился на колени. Полистал страницы молитвенника, нашел покаянный канон и не спеша, нараспев принялся вычитывать молитвы. После молитв посидел какое-то время на лавке, и, поскольку стало смеркаться, зажег керосиновую лампу под зеленым абажуром. Чтение канона немного успокоило, но тревога не проходила, и, чтобы как-то отвлечься от мрачных мыслей, о. Николай достал из книжного шкафа дневник. Сюда вносил он свои мысли, записывал интересные сообщения и высказывания не только знаменитых людей, но и своих прихожан, а также выдержки из писем, из распоряжений правящего архиерея. Беспорядочно перелистывая дневник, о. Николай читал: «Чувство – ответ души на воздействие внешнего мира». «Для того чтобы устроить пир нужен мир. Мир как пространство, территория, как состояние покоя, ощущение безопасности, мир как сельская сходка, как согласное единство людей. Мой ПИР – это Православие, Император, Россия». «Пономарь Алёшенька передает сельские сплетни. Поп в баньку торопится, а банька не топится! Это к тому, что зря, мол о. Николай с Катериной шашни водит. Грешно это, епископ узнает, тут же прещение. Был поп, а стал распоп. А у меня на это вот какой довод. Когда Господь творил мир и сотворил Адама, то вынес важнейший вердикт. Он подлежит неукоснительному исполнению на всей территории Земного шара от начала и до конца времен.
Первым исполнителем этого непреложного закона был Сам Господь.
«Не добро быть человеку одному, - сказал Он.
– Сотворим ему помощника по нему и будут двое одна плоть».
Вот как оно! В теле Адама сразу сотворено два человека! Господь только выделил потом жену и повелел им навеки снова быть вместе, плодиться и размножаться. Вот промысел Божий! Какой же грех, если у Дарёнки будет заботливый, ласковый друг?"
"Месяц май, Катерина озорничает с Дарёнкой. Та говорит – поедет Иван-царевич мимо нашего крыльца, а я сорву ему молодильное яблочко золоченное он и женится непременно.
Катя – Да ведь не хорошо, Дарьюшка, одно яблочко дарить. Всю жизнь царевич один будет.
Дочка – Тогда я целых три подарю!».
"Епископ Дамаскин пишет: «Нам кажется, что Митрополит Сергий Страгородский поколебался в уверенности во всемогуществе Божием в тот роковой миг, когда подписывал Декларацию... И это колебание, как страшный толчок, передастся всему телу церкви и заставит его содрогнуться. Не одно человеческое сердце, услыхав слова Декларации в стенах храма, дрогнет в своей вере и в своей любви и, может быть, раненное в самой сокровенной святыне, оторвется от обманувшей Церкви". "Из письма Серпуховского духовенства (30 дек. 1927 г.):
"Ваше высокопреосвященство митрополит Сергий!
Вы являетесь никем иным, как продолжателем так называемого "обновленческого” движения, только в более утонченном и весьма опасном виде, ибо, заявляя о незыблемости Православия и сохранения каноничности, Вы затуманиваете умы верующих и сознательно закрываете от их глаз ту пропасть, к которой неудержимо влекут Церковь все Ваши распоряжения".
о. Николай отложил дневник, обхватил голову руками, глубоко задумался. Потом опять принялся листать страницы. «Исповедывал бабку Лукерью. Она говорит:
Батюшка, какое видение мне было. Как будто антихрист в облике нашего владыки служит. А церковь благолепная, большая, вся в золоте. А прислуживают девки-скоморшки. Кто разрисован всякими узорами, кто в исподнем, а кто и вовсе безо всего. И у всех хвосты поросячьи торчат. Страшно, мне, батюшка, отпустите грехи, да отступит от меня лукавый со своими прилогами».
о. Николай снова задумался: «В строении церковной жизни участники – не одни только верхушки, не может и не должно так быть. Участники - все тело церковное, и раскольник тот, кто присваивает себе права выше своих полномочий. Раскольник тот, кто от имени Церкви дерзает говорить такие вещи, которые не разделяют остальные его собратья. Таким показал себя митрополит Сергий Страгородский. Ну-ка, ну-ка, что об этом говорил митрополит Московский Филарет в своем слове о любви к врагам? Если мне не изменяет память, говорил так: " Любите враги ваша, поражайте врагов Отечества, гнушайтесь убо врагами Божьими". Да-а, чекисты не зря припожаловали. Я ведь митрополита Сергия не поминаю на богослужениях».
В комнату без стука вошел долговязый матрос, за ним проскользнул красноармеец Ёська.
- Вечеряете, отец Николай? - дружелюбно поинтересовался матрос.
– К службе праздничной готовитесь?
- Какая служба? Храм осквернен, всенощная не служилась!
- Ну, это легко поправить! Пошлем бричку до архиерея, он все наладит! Извиняйте, погорячились. о. Николай с недоверием посмотрел на матроса.
- Мы к вам, батюшка Николай, со всяким уважением и почтением, - вкрадчиво заговорил матрос.
– Вы не думайте, мы не варвары, мы не собираемся топить Россию как старый корабль. Мы просто меняем курс, разворачиваемся на новую жизнь, плывем к светлому будущему. Конечно, не все на это согласны, многие хотят жить по старинке. Но это не правильно! И умные, прогрессивные люди это понимают! Это хорошо понимает митрополит Сергий. Какого светлого ума человек! Вы нам только подпишите, что находитесь в каноническом послушании у митрополита Сергия - и все дела! – матрос кивнул красноармейцу Ёське и тот достал из сумки какие-то листы.
– Простая, махонькая закорючка и все. Волки сыты и овцы целы. Думаете, мне нравится эта тягомотина – по селам мотаться, людей пугать, церквы рушить? Сидел бы я сейчас в своем губкоме, да Зиночку-машинистку за бока щипал!
«Да, это было бы лучше», - машинально подумал о. Николай и спросил, напрягаясь всем телом:
- А если не подпишу?
- Да що вы, господин священник, так волнуетесь? Не подпишите и не надо! Переночуем да и дальше поплывем себе.
- И попа с собой прихватим, - буркнул себе под нос Ёська.
– А церковь рванем!
- Да не слушайте вы его, господин священник! Он не нашей, иудейской веры, а мы свои, русские. Нам Отчизну разорять не резон. Чтой то вы, батюшка, засиделись в духоте да в одиночестве. Дочка с зазнобушкой куда подевались? Огородами ушли? Да мы не в обиде, погоню снаряжать не будем. Пойдемте-ка, отче, прогуляемся на рейде, свежим воздухом подышим, в церковь заглянем. Ключи от всех тайников возьмите, покажете где чего.
Вышли на крыльцо и о. Николай всей грудью вдохнул теплый, речной сыростью пропитанный воздух. Светлый зеленовато-белесый полог неба помигивал редкими звездочками, мирно простирался над селом. Во дворе горел большой костер: солдаты не жалея жгли дрова из поленницы, швыряли в огонь и кору и сучья и толстые березовые поленья, и дубовые обрубки, и осиновые плашки – все без разбору поедало жадное и ненасытное пламя, возле которого сгрудились солдаты революции.
Седой усатый красноармеец негромко пел казачью песню «Ой, то не вечер» и о. Николай подумал, глядя на эту внешне мирную картину:
«Русская песня, русская речь, лица у мужиков тоже русские, а ведут себя как варвары, как враги. Силой забрали право хозяйничать, жать, где не сеяли, брать, чего не нажили. Разбойники».
Певец, мечтательно полуприкрыв глаза выводил почти речитативом: Ох, пропадет, он говорил, Ой, твоя буйна голова!
- Вот она, господин священник, новая жизнь! – сказал матрос.
- Свободная, простая, по-настоящему справедливая!
- А когда все чужое добро сожжете, чем греться будете? Чем кормиться? Под какими крышами жить?
- За это пусть наши вожди думают. Наше дело простое – плыви по компасу, да нос по ветру держи.
- А как же свобода?
- Это и есть самая правильная пролетарская свобода. Вы нарушаете этот принцип, хотите независимо от вашего архиерея жить и за это будете больно наказаны.
- Я не земной иерархии раб, а небесной, - с достоинством ответил о. Николай и подумал: «Глава церкви Христос. Он и есть единственный её спаситель. Он и обещал её сохранность до скончания века, даже при малом стаде. Непростительно думать, что кто-либо, помимо Христа, может спасти церковь, да не будет! Гордыня человеческая только разрушает то, что премудро устроил Творец».
- Давай, Онищенко, ближе к делу, - сказал матросу Ёська.
- Эти разговоры до утра можно разговаривать!
- Да що ты встреваешь, ей богу! Не даешь людям светский разговор вести! Я, может, хочу ума-разума набраться от умного человека. Он, видишь, говорит, что небесной иерархии подчиняется. А я так себе думаю - не контра ли он? Потому что где она, небесная иерархия, какой у нее адрес, телефон? А у земной есть. Губчека, например, и телефон: "Девушка, соедините с Губельманом!". Однако, товарищ Ёська прав. Пройдемте, ваше преосвященство, в церковь.
-Ой, пропадет, он гаварил, - картавя, пропел Ёська,
- Хоп, твоя буйна галава!
Вошли в храм и о. Николай за голову схватился. За каких-то полдня церковь превратилась в настоящую свалку. Там и сям валялись окурки, грязные обмотки, на киотах, на аналоях сушились портки и нижние рубахи, скомканные шинели и вещмешки валялись вдоль стен неопрятной массой. Стоял крепкий запах махорки, кислого пота, какой-то необъяснимый вонючий запах грязной казармы.
-Это и есть ваш революционный порядок?
- Ну да, а що? Приборка вечером будет, после поверки. Все по расписанию. Ну что, товарищ Ёська, приступай. Красноармеец Ёська достал из сумки свои бумаги со штампами и печатями, сказал священнику:
- Это очень важный официальный документ. Вы должны собственноручно написать, что полностью лояльны к Советской власти, а поэтому находитесь в каноническом подчинении митрополиту Сергию, исполняете все его указы и распоряжения, а также поминаете его на богослужениях.
о. Николай побледнел и ничего не ответил. Он увидел убитого Тумана на солее под Царскими вратами и на него дохнуло могильным холодом. Священник подошел к иконе Иверской Божией матери, опустился на колени и закрыл глаза. "Нет нигде в учении Христовом даже намека на то, что нужно спасать Церковь или себя соглашательством с силами зла, - отрешенно думал он, - но везде звучит подобное этому: "Не преклоняйтесь под чужое ярмо с неверными, ибо какое общение праведности с беззаконием ? Что общего у света с тьмою? Какое согласие между Христом и Велиаром? Или какое соучастие верного с неверными?"
- Ну и гарненько, що вы вот так пришвартовались! – хмыкнул матрос.
– Маузер не придется высоко задирать. У нас, ваше преосвященство, все просто. Либо вы с нами, либо против нас. Есть решение нашей тройки: за отказ – расстрел. Молчите? Думайте, думайте, пока я люк отдраивать буду, - он не спеша расстегнул деревянную кобуру, достал обшарпанный маузер, взвел курок, приставил дуло к виску священника и выстрелил.
– Я собаку съел у стенки в расход пускать, - цинично сказал он красноармейцу Ёське, - а, гляди, так тоже гарненько. Век живи, век учись! Пускай полежит себе, остынет, пока мы вещички соберем и тайнички осмотрим, - матрос бесцеремонно вывернул карманы убитого священника, взял ключи, потом заглянул в дуло маузера.
– Давненько не чистил, давненько. А все некогда, ни одной хвылинки свободной нет. От времена настали, дел прямо-таки выше ватерлинии!
III.
Катерина проснулась внезапно, от какого-то безотчетного страха. И в тот же момент невдалеке, за дворами оглушительно ухнуло и садануло так, что оконные стекла со звоном разлетелись по всему полу. Катерине показалось, что само небо раскололось на мелкие кусочки и осыпалось на нее. Она вскочила и первым делом метнулась к Дарёнке. Девочка безмятежно спала, прижав к груди тряпичную куклу. Не понимая, что происходит, Катерина остановилась посредине избы, прижав руки к груди и прислушиваясь к тому, что происходит снаружи.
Сначала на улице было тихо, потом захлопали двери, калитки, зазвучали тревожные голоса.
"Это ж где церковь, там ахнуло, - сообразила Катерина и похолодела.
– Скорее туда! Коленька, что с ним?" Торопливо накинула какой-то шушун, сунула ноги в какие-то туфли выскочила на улицу, на ходу убирая волосы под косынку.
- Что там, Катя, пожар? – крикнула хрипловатым спросонья голосом соседка.
- Какой пожар! – раздался злой мужской голос.
– Церковь взорвали!
- Церковь взорвали, церковь! – слышалось со всех сторон.
Катерина вбежала на церковный двор. Зеленовато-розовый свет раннего утра едва озарял темные, почти до самого фундамента разрушенные стены церкви. Она поискала лихорадочным взглядом среди столпившихся людей отца Николая и, не увидев его, кинулась к дому священника, то и дело натыкаясь на кучи битого кирпича, какие-то нагромождения, досадные препятствия из непонятного хлама. На том месте, где стоял среди густых кустов сирени и жасмина белый с голубыми наличниками на окнах, с голубым крыльцом под зеленой крышей опрятный дом, на этом месте теперь курилась едким дымом и гарью огромная груда развалин.
"Где же ты, Коленька? Куда подевался, отзовись!"
- Вы не видели батюшку? Вы не видели отца Николая? – спрашивала Катерина у сельчан. Те отвечали односложно: "Нет. Не знаю. Не видел" и отворачивались, отходили в сторону.
- Миленькая, голубушка, пойдем со мной, - к Катерине подошла Григорьевна и бережно обняла женщину за плечи.
- Горе-то какое, злодейство неслыханное! Дарёнка-то где, не знаешь?
- В избе у меня. Спит, ничего не слышит.
- Ну и слава Богу! Вот беда какая приключилась, вот напасть! За грехи наши терпим, направляет Господь на пути праведные, - причитала Григорьевна.
- Дашеньку жалко, сердешную. Совсем сиротиночкой стала. Ни отца, ни матери, намыкается, набедуется теперь. Катерина, погруженная в свои тревожные мысли, краем уха слушала причитания Григорьевны.
- А эти аспиды, куда они все подевались? – спросила она.
- Умчались, все до одного! Стемнело когда, их будто ветром сдуло. А до этого из церкви все таскали, таскали, укладывали в свои тачанки, святотатцы. А потом враз исчезли, как нечистая сила их унесла. Потом уже, спустя какое-то время, ахнуло. Такой треск, такой грохот, я даже упала со страху! А потом гляжу и глазам не верю! Там где церковь была только небо чернеет! Непривычно так, странно и страшно! Словно дыра какая-то бездонная там, где кресты да купола были.
- А где отец Николай, не видели его?
- Пойдем, миленькая, пойдем!
Они кое-как перебрались через завалы битого кирпича и земли вперемешку с ломаными досками, балками, брусьями и оказались внутри разрушенных стен. Тут царил такой же хаос, что и снаружи. Возле одной стены, там, где каким-то чудом уцелела икона Иверской Божией Матери, полукольцом сгрудились сельчане. Однако народ не глядел на икону, но все сосредоточенно и хмуро смотрели себе под ноги. Катерину пронзила страшная догадка, она опустила глаза и увидела лежащее на грязном полу тело в знакомом сером подряснике. Чтобы не вскрикнуть, прижала ладонь к губам и отвернулась.
- Они расстреляли его, - сурово сказала Григорьевна.
- Расстреляли за то, что не отрекся от Христа, не поклонился красному дьяволу. Он – мученик, он – святой.
- Анафема всем врагам Христовым, - тихо сказала Катерина, но люди услышали и повернулись к ней.
– Анафема митрополиту Сергию и сергианам. Отец Николай, дорогой мой батюшка! Я с тобой! До самой смерти! - не выдержала, всхлипнула Катерина.
- Господи, я буду верна тебе до самой смерти!
- Верно! Так и будет! – тихим эхом звучали в ответ нестройные, но решительные голоса односельчан.
– Господи, мы будем верны Тебе до самой смерти!
Первые лучи солнца озарили нежным золотистым светом мрачные развалины бывшего храма. Начинался новый день, день рождения Церкви Христовой, Троица, Пятидесятница, Пентикостия. Святой Дух снова нисходил на православный народ, как нисходил он два тысячелетия назад на апостолов и Божью Матерь в Сионской горнице…
|
