Выражение ее лица  было ожидающе трогательным. И он, осмотрев ее и сделав перевязку, шутливо заключил:
– Наш пациент скорее жив!..
– А вы, док, – по-западному манерничая, улыбнулась она, – просто кудесник. Во время операции я ничего не чувствовала, да и сейчас ничуточки не болит. У вас золотые руки. Можно их потрогать? – искушающе поглядела она на него и, легко проведя по подставленной узкой ладони с длинными  пальцами пианиста, игриво обронила:  – Боже мой, какие они у вас мягкие!
Откинувшись на подушку, забросив руки за голову, она потянулась, отчего ее грудь под рубашкой приобрела заостренность первоначальной формы. Уловив его взгляд, шокирующее рассмеялась:
– В другое бы время и в другом месте, да, док?
В послеоперационной палате они были одни, и он, усмехнувшись, сыронизировал:
– Вы, ошибаетесь, мадам, я не секс-символ эпохи.
– Не кокетничайте, док, – рассмеявшись, лукаво подмигнула она ему, – я вам просто не верю.
– А я не покушаюсь на ваши конституционные права, – быстро нашелся он и, не желая дальше двусмысленно ерничать, перевел разговор  в деловое русло. –  Процедуры, прописанные мной, делать обязательно.
Позднее он списал ее фривольный тон на эмансипированность и наркоз, который хотя и слабо,  но еще оказывал свое пьянящее действие.
Больше  таких разговоров между ними не возникало. Но в палате, куда ее перевели, осматривая других больных, он ловил на себе ее задумчивый взгляд.
Май вступил в свои права. Из больничного сада, раскинувшегося под окнами его кабинета, в приоткрытую форточку вместе со свежестью вплывал аромат цветущих деревьев. Он сидел за столом и что-то писал, когда в дверь после короткого стука, впорхнула она. Подняв глаза, он некоторое время непонимающе смотрел на нее. Поморщившись, вспомнил, что завтра пациентка выписывается. Он пригласил ее присесть и, пока она шла к столу, возле которого стоял свободный стул, отметил про себя, как в начале движения выбрасывая бедро, грациозно движется эта красивая тридцатитрехлетняя женщина.
Отвечая на ее вопросы и давая рекомендации, ему казалось, что он физически ощущает взгляд ее темно-серых глаз. И от этого, непривычно смущаясь, чувствовал, как зачастило сердце, наполняясь забытой юношеской робостью.
Прощаясь, она протянула ему маленький картонный квадратик, неизвестно откуда появившийся в ее руке.
– Что это? – смущаясь еще больше, пробормотал он, понимая и смутно тревожась неясно мелькнувшей догадке, что это может быть только ее визитка.
«Волкова Эльвира Витальевна», – прочел он и вопросительно посмотрел на нее: – Что мне с этим делать?
Видимо, выражение его лица было наивно глупым, а вопрос – идиотским. Она рассмеялась а, успокоившись, сказала как-то просто, даже буднично:
– В жизни, док, всякое может случиться.
Ее глаза, посветлевшие от смеха, пытались ему подсказать что-то на языке, которого он не знал…
Через некоторое время с ним действительно стали происходить метаморфозы. Началось с того, что он, Вадим Петрович Дрыгунов, хирург городской больницы, бреясь в ванной комнате, в какой-то момент поймал себя на мысли, что из зеркала на него пялится  незнакомец, который повторяет все его движения, наблюдая за ним его же глазами. Ощущение постороннего наблюдателя было настолько реальным, что его взяла легкая оторопь. Да и к тому же в голове мелькнула совершенно чужая мысль: «А что это он, собственно, бреется? Ведь обзаведись он бородкой, будет выглядеть намного привлекательней». Представив, как борода удлинит овал лица, который будет скрадывать длинный римский нос, а мягкие линии губ сделает более мужественными и четкими, он согласился с этим. С этого дня Вадим Петрович прекратил бриться и через месяц был примерно таким, каким себя и представил, стоя перед зеркалом.
Как-то вечером, возвращаясь домой, задумавшись, он не спеша брел по каштановой аллее и не сразу сообразил, что из остановившейся у обочины иномарки окликнули именно его. Женщина, высунувшись из окна,  приветливо махала рукой. Он узнал ее и подошел к машине. Поздоровался.                                                      
– Док, вы что, оглохли? – с любопытством посмотрела она на него. – Сменили свой имидж и сразу стали другим человеком! Не узнаете старых знакомых.
– Почему же, узнаю, – улыбнулся он и легонько уколол: – Если у меня полгорода знакомых, прикажете каждой машине рукой махать?
– Зачем так строго? – озорная искорка мелькнула в ее глазах. – Те, кто вас знает, могут и сами подъехать.
– Ну-ну, – протянул Вадим Петрович, – народу сейчас не до простых    формальностей. Спешат жить, хотя все мы движемся в одном направлении.
– Ну ладно, док, – миролюбиво заметила она, – что мы тут, как «два тополя на Плющихе»? Садитесь, подброшу!..
– В принципе я не спешу, Эльвира Витальевна, – вспомнил он ее имя.
– Что, «нам некуда больше спешить?» – она смешно наморщила носик. – Поэтому «ямщик, не гони лошадей!» – И поинтересовалась: – А к жене, детям?
– С неделю как отправил к теще.
– О-о-о, эта строгая холостяцкая жизнь! – иронично протянула она. – Тогда я вас тем более не отпущу.  Поможете мне разделить вечернюю трапезу. – И, вздохнув, добавила: – Не хочется для себя одной ужин готовить, решила выбраться в кафе.
– Я бы рад составить компанию, – улыбнулся он и развел руками, – но извиняюсь – дела…
Дел у него не было, он просто поиздержался, пока провожал жену. Получка через неделю, до нее еще дожить надо.
– Дела говорите, док? – она пристально посмотрела на него и улыбнулась. – Я ведьма, вижу все насквозь! Не будьте врединой, скажите лучше, что у вас – материальные затруднения.
Он мысленно усмехнулся: «Бедность – не порок», – и, взглянув на нее, тихо, но твердо произнес:
– Да, я испытываю сейчас некоторые финансовые затруднения.
Но в уме все же прикинул, во сколько ему может обойтись вечер в кафе.
– Док, не будьте занудой! – протянула она, – торг неуместен. По коням…
Открыв дверцу и поглядев в зеркало заднего вида, она поправила прическу. Когда он уселся, подмигнула ему и  лихо развернулась.
– Что у вас за машина? – поинтересовался он.
– Пежо, – тихо обронила она и холодно добавила: – Муж подарил на день рождения.    
– Ого, кучеряво живете! – заметил он.
– Как умеем, – без тени раздражения ответила она.
– А где же ненаглядный? – полюбопытствовал он.
– По делам в ближнем зарубежье, – она ловко объехала стоящую на обочине машину, – не волнуйтесь, будет не скоро.
– А что мне волноваться, – усмехнулся он, – просто интересная картина вырисовывается.
Она промолчала, и он, почувствовав, что начинает перебирать, отыграл:
– А куда это мы сейчас направляемся?
– Переодеваться и ставить машину в гараж, – сухо ответила она, мельком глянув на него.
– А разве мы –  попытался спросил он, – не идем?..
– Идем, идем, – усмехнувшись, успокоила она его и, будто решив что-то про себя, добавила: – Я ведь, док, дама с выходом.
– Как это – с выходом? – насторожился он, – не понял…
– Если бы я пошла одна, – глядя на дорогу, объяснила она, – я бы могла  позволить себе сходить и так, – она пальцем указала на светлые шорты и такого же цвета  широкую легкую блузку, – и, кивнув головой в сторону улицы, улыбнулась. – Вечер сегодня чудный, можно погулять, а то все на машине. Так к ней привыкаешь, что, кажется, сам становишься ее частью и перестаешь замечать окружающую красоту.
...Он терпеливо стоял возле дома, и, увидев ее, в голубом вечернем платье, увенчанную пышной шапкой каштановых волос, поразился, насколько изменилась эта женщина.
– Что вы на меня так уставились, док? – подойдя к нему, улыбнулась она. – Женщин никогда не видели?   
– Видел,  – смущенно пробормотал он, – просто вы Мата Хари какая-то...
– Принимается за комплимент, – подхватила она его под руку.
– А вы не боитесь? – он серьезно посмотрел на нее.
– Чего? – беззаботно поинтересовалась она.
– Людских пересудов, – поморщился он, – да и муж… – подыскивая слова, протянул, – может приревновать.
– До этого не дойдет, – сосредоточенно думая о чем-то своем, едва заметно улыбнулась она, – он у меня не ревнивый. А на других… – она помолчала. – Кому какое дело, куда и с кем я иду?!
– Храбрая вы женщина, – иронически хмыкнул он.
– А  вы, док? – не осталась она в долгу.
– У меня мужское начало, – не сразу нашелся он.
– Д-а-а... – с язвительным изумлением произнесла она. – Значит, вы относитесь к тем, кто считает, что мужчине можно шалить, а женщине нет.
– Что – можно, а что – нет? –  смутился он. – Просто я на некоторые вещи смотрю радикально.
– «Хомо советик – публико морале», – рассмеялась она.
– Не совсем так, – поморщился он и с напускной грубостью произнес: – Я не ханжа, тем более не святоша, а нормальный мужик, которому могут нравиться бабы. Но это не значит, что на первом плане у меня мысли оказать им определенные услуги. Да и к тому же, – процитировал он чью-то фразу, – «С годами жар слабей в крови, теперь хочу лишь по любви».
Она вновь негромко рассмеялась:
– Док, а вы допускаете мысль, что и вашей жене могут нравиться другие мужчины?
– Во-первых, это ее проблемы, – отрезал он, – во-вторых, давайте договоримся сразу: не будем касаться отсутствующих.
– Вот вы и приподняли маску, – заметила она, – а то я уже грех на душу взяла, подумав, что никогда не дождусь этого от вас.
– Какую еще маску? – недоуменно взглянул он на нее, чувствуя, что эта женщина все больше интригует его.
– Обычную, – пояснила она, – какую носят все окружающие. Вы разве не замечали, док, что в жизни только дети играют самих себя?  Остальные истинное лицо скрывают под маской, как в древнем театре, и играют определенные роли. Плохо или хорошо – это уже как Бог пошлет.
«Дама-то с характером, – иронически подумал он и разозлился на себя, –  я тоже хорош карась… Нужно мне было чужое горе! Бабенка с жиру бесится, а я ей очередной «прибамбах» помогаю реализовывать».
Добравшись до кафе в молчании, они сели за свободный столик в углу зала.
– Что будем заказывать? – произнес  он сухо, протянув ей меню.
Развернув глянцевую обложку меню, она посмотрела поверх него. Озорная искорка мелькнула в ее глазах.
– Что-то вы вообще скисли, док, наверное, уже ругаете себя, что пошли на поводу у вздорной бабенки? – Видя, как по его лицу пошла волна замешательства, она рассмеялась: – Что будете пить?
– На вино у меня аллергия, – сумрачно произнес он, – я  после него становлюсь раздражительным и злым, – и после небольшой паузы пояснил: – От него сосуды в голове сужаются. Грамм сто коньяка.
–  Тогда двести грамм, я думаю, мы осилим, – продолжила она.
Их заказ выполнили быстро. Из принесенного графинчика он аккуратно наполнил рюмочки, взглянул на нее. Она улыбнулась.
–  Ловко у вас получается!
–  Большая практика, – пошутил он. – За что будем пить?
–  Давайте за нашу встречу, – как-то необычно взглянула она на него.
Вадим Петрович знал, что коньяк пьют по-особому, и он, чтобы почувствовать букет, немного пригубил и размазал коньяк языком во рту.
Она ела не спеша, иногда поглядывая на него, едва заметно улыбаясь каким-то своим мыслям. Под негромкую музыку на свободном пятачке зала уже двигались несколько парочек.
– Как вы насчет того, чтобы тряхнуть стариной? – задорно улыбнулась она, кивнув головой в сторону танцующих.
– Разрешите пригласить, если, конечно, вы не боитесь за свои ноги, – приподнялся он.
Танцевала она легко и непринужденно. Он уже чувствовал, что начинает тонуть в ее обволакивающем бездонном взгляде… «И выпил-то ничего, – мелькнуло в голове, – а такой дурной сделался». И тут же осознал, что оправдывает себя, и дело вовсе не в выпитом коньяке, а в этой странной, пьяняще красивой женщине.
…Из кафе они вышли в звездную августовскую ночь. Большая луна плавно скользила следом по серебрившимся кронам деревьев, заливая призрачным светом тропинку небольшого скверика, по которому они шли. У пустой скамейки он замедлил шаг.
– Посидим?
– Можно немножко, – согласилась она и, присаживаясь на скамейку, тихо произнесла: – Какая волшебная ночь!
Он осторожно присел рядом. Некоторое время сидели молча. Обрывки неясных мыслей скользили в голове, видимо не задевая каких-то нужных центров, и он не знал, что сказать, а только чувствовал, что не хочет, чтобы она просто так растаяла в темноте этой ночи. И, словно нагой войдя в воду его тайных желаний, она тихо и призывно рассмеялась.
– Так и будем сидеть, док?
Ее дразнящие губы были рядом, а смех – немножко напряженным и зовущим. Он обнял ее. Она не напряглась и не отстранилась. Приподнявшись, он уронил ее на свою руку и наклонился над ней. Губы были горячими и ждущими. От прикосновения его губ они затрепетали, как листочки на дереве от дуновения легкого ветерка. В свете луны ее полуприкрытые ресницами глаза странным образом действовали на него.  Уже не было той боязни утонуть в их бездонной зовущей глубине, а наоборот, чувствуя этот зов, начинающий  легким звоном заполнять его тело, он искал сам эту смертельно зовущую бездну.
…Потом он не мог ответить себе, сколько длился этот их первый поцелуй: миг или вечность. Видимо, она чувствовала то же самое, что и он, ощущавший ее ласкающие руки на своей шее. В какое-то мгновение, выдохнув еле слышный сладостный стон, она толкнула, как жалом, острым кончиком языка его губы и в то же мгновение, отрезвев и вспомнив, где находится, освободилась из его объятий и встала. Встряхнув головой, словно отгоняя наваждение, поправила прическу и, повернувшись к нему, спокойным голосом, будто ничего за секунду до этого между ними не произошло, произнесла:
– Уже поздно, док, пойдемте.
…Смертельно уставший, наполненный какой-то необычной, счастливой легкостью,  он ушел от нее ранним утром.
Тайная связь, возникшая между ними, как он считал, с течением времени должна была неминуемо оборваться. Ей было что терять, а у него, поскольку он считал себя человеком долга, семья отбирала право на выбор. Да и то, что он происходил из семьи, где считалось, что свое счастье не построишь на несчастье другого, уже говорило о многом.  Было противно встречаться тайком. Он всякий раз насиловал свою совесть, задвигая ее в дальний  угол души. В течение двух лет они обезумевшими мотыльками летели навстречу друг другу, чтобы сгорать в огне своей неистовой страсти. Она была умной и чертовски обворожительной женщиной. Интуитивно чувствуя мельчайшие изменения в душе Вадима, Эльвира обволакивала его колдовским туманом, а он, стремясь как можно дольше продлить эту связь, спрашивал:
– Тебе хорошо со мной?
Она, смеясь, смотрела на него: 
– Удивительно, дожив до сорока,  ты так и не понял, что для женщины всегда самый лучший мужчина – последний.
– А что будешь делать, если я тебе надоем, – запальчиво спрашивал он, – искать лучшего?
В ее глазах бегали веселые чертики, видимо, ей нравилось дразнить его, и она равнодушно пожимала плечами,
– Не знаю…  Я просто исчезну из твой жизни.
И однажды это произошло. Тянулись дни, собираясь в долгие недели. На его письменном столе худел календарь. Она не приходила и не звонила. В его  памяти всплывали горьковато-сладкие минуты их первой ночи, видимо, потому, что они оставили наиболее глубокий след. Вспоминая и анализируя, он с безысходной ясностью понимал, что за суетливой путаницей дней своей жизни он забыл, когда в последний раз горел так, что, казалось, сгорит дотла. Всякий раз он возрождался от ласк ее рук и губ, как сказочная птица, чтобы отдаваясь вновь и вновь, брать ее, сжимать в своих объятьях до сладкой боли, до звериного рыка, до легких и счастливых ее слез.
А однажды, когда он лег рядом с ней, уставший от ласк, она без всякой интонации произнесла:
– Как-то делая прическу, я любовалась собой в зеркале. В какой-то момент мне стало смешно. Там, в зазеркальном пространстве сидела не я, а другая женщина, глядящая на меня моими глазами. Мне вдруг показалось, что, подморгнув мне, она с нескрываемой иронией обронила моим голосом: «Ну и стерва же ты, Эльвирка!»             
Он вздрогнул от неожиданно сказанной ею реплики, а она усмехнулась. 
– Ты сейчас смотрел точно так же, но не сказал, а верно – так подумал. – Помолчав, вздохнула: – Ну и пусть!..
– Я не могу бросить в тебя камень, – приподнялся он на локте, пытаясь поймать ее ускользающий взгляд, – я ведь тоже грешен.
– Но ведь вы, мужчины, считаете, что во всем виноваты только мы, женщины, – дрогнул ее голос. – Знаете, док, я бы ему никогда не изменила, – кивнула она головой куда-то в сторону, – если бы чувствовала, что я ему нужна и он иногда хочет меня как женщину. Пусть это звучит банально, но для меня не столь важно, чтобы это всегда заканчивалось постелью, порой было бы достаточно одной фразы, наполненной шепотом желания. Ты веришь в любовь? – она нашла его взглядом. – Только не говори банальных слов.
– Банальных... – задумчиво протянул он. – Мне кажется, что любовь существует, но она как птица, которая долго не живет в неволе, призрак, о котором все говорят, но мало тех, кто его видел. Я живу более простыми категориями и скажу только то, что ты мне нравишься. И как бы там ни было на самом деле – ни больше ни меньше.
– Знаешь, – оживилась она, – а я увидела тебя тогда, входящего ко мне в палату, и в моей душе словно какую-то струну задели, будто «ёк» прозвучало. – Она робко улыбнулась, и призналась: – Тогда, на машине... Я ведь знала, что ты по этой дороге ходишь.
…Прошел месяц, другой. Он напрасно волновался и ждал, думая, что она придет. Стал более обычного задумчив. Даже жена это заметила и однажды, то ли действительно что-то почувствовав, то ли забеспокоившись о его состоянии, пошутила:
– Ты что, Вадим,  влюбился? Или любовница бросила?
И услышала равнодушную правду, что обычно никогда не вызывает подозрений:
– Да, влюбился, и бросила…
– Ну, это несмертельно, – улыбнулась она, – пройдет!
Но это не проходило, а оседало где-то там, внутри, легкой, томящей грустью. Он с головой ушел в работу, пытаясь утопить все воспоминания о ней. Но в этом было мало проку. Он вспомнил читанное, что «подобное выбивается подобным», как клин клином. И однажды, в ночное дежурство, совершил грех, как в действительности он считал, переспав с дежурной сестричкой Жанночкой, которая давно была не прочь разделить с ним кушетку в сестринской. Она была замужем, на двенадцать лет моложе его, недурно сложена, и понятия  о сексе у нее были гроссмейстерские, как и большое самомнение о том, что каждый мужчина, побывавший с ней, от нее без ума. Развенчивать это было делом бесполезным, да он и не пытался.
– Вадим Петрович, хотите я буду вашей постоянной любовницей, – жарко шептала она, прижимаясь к нему.
– Старый я для тебя, Жанна, – устало обронил он, уклонившись от прямого ответа.
Не было у него к ней чувства, и не мог он расслабиться, деревенели шея и плечи. А потом, ругая себя последними словами, долго мылся в душе, будто смывая с себя налипшую невидимую грязь.
Облегчения не было. Была дурь, блажь, все что угодно, но не было того, что могло  заставить его отпустить Эльвиру из своей памяти.
«Все закономерно, – трезво рассуждал он, не утруждая себя в поисках веских причин, – значит, она так решила. И бессмысленно ревновать ее к другим. Ну что ж, – саркастически усмехался он, – был у нее однажды «ёк», почему нельзя допустить, что, когда прилетела новая птичка, не прозвучало «ёкэлэмэнэ». Ведь в наших чувствах не было клетки,  – размышлял он, – была ни с чем не сравнимая свобода. И ни малейшего намека на использование друг друга. В чем же тогда дело? – безответным пойманным зверьком металась в голове мысль. – Каким же сладостным сном надо забыться, – думал он,  – чтобы встать и уже не помнить о ней?
Иногда ему нестерпимо хотелось просто услышать ее голос. Он подходил к телефону и набирал несколько цифр из ее номера, но, набрав одну или две, вздохнув, медленно опускал трубку на рычаг….
Банально, но время лечило. Прошло полгода, и ему стало казаться, что он забывает ее. Но однажды, перебирая содержимое письменного стола, он наткнулся на небольшой картонный квадрат ее визитки, лежащий в дальнем углу выдвижного ящика. Вытащив, задумчиво повертел его и положил обратно. И, когда положил, показалось ему, что он оглох и ослеп: думал, что все прошло, а оно только затаилось. Даже операция, которую он проводил в этот день, не вывела его из этого состояния. «Позвоню ей, позвоню, – механически накладывая швы, размышлял он, чувствуя на вкус каждое слово предвкушаемого разговора, – выслушаю, что она скажет, и отвечу:
– Прощай, ведьмочка!
– Почему  – ведьмочка? – рассыплет она колокольчики своего смеха.
– А потому, – скажет он, перед тем как повесит трубку, делая ударение на каждом слове, – что хочу и не могу тебя забыть.
…Усталый и опустошенный после рабочего дня, он сидел у себя в кабинете. На углу стола, свернувшись оранжевой змеей, дремал телефон. Потянувшись, он поднял трубку и, помедлив, будто испугавшись шипения, исходящего из нее, опустил назад. Встав, он твердо зашагал к выходу.
Вечером, сидя перед телевизором, он вспомнил, что надо позвонить в больницу,  узнать о состоянии прооперированного. Взяв со столика аппарат, он положил его на колени и, не глядя, начал набирать номер. На том конце  будто ждали его звонка.
«Алло, алло!» – услышал он ее голос. Он механически набрал ее номер – над ним посмеялось подсознание. От неожиданности Вадим Петрович замер. На том конце провода, видимо, о чем-то думали и, помолчав, будто задыхаясь, тихо спросили: – Это вы, док?
Она будто обожгла его этой фразой. Внезапно сделалось жарко, и в голове застучало: «Ведьмочка!..» И, чтобы не услышали и не отняли у него эту сладкую и страшную боль, он, осторожно переводя дыхание, медленно положил трубку.